Песня кукушки

Она не замечала, как быстро заканчиваются пирожные, пока ее рука не наткнулась на пустую тарелку.

– Ой! Я… простите! – Трисс осознала, какой невоспитанной она выглядит.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – отмахнулся портной. – Нашим особо важным гостям дозволено есть пирожные в неограниченных количествах. Хотите… хотите еще?

Трисс кивнула и завороженно наблюдала, как доставили еще две тарелки с фруктовыми пирогами, украшенными глазурью и безе. С трудом оторвав глаза от этого зрелища, она обнаружила, что портной изучающе смотрит на нее серьезными карими глазами.

– Восстанавливаете силы после болезни, да? – тихо спросил он.

– Да… – Трисс поймала себя на мысли о том, что уничтожение пирожных плохо вяжется с хрупким образом, нарисованным ее отцом. – Я похудела, – оправдываясь, сказала она.

– Пирожное – лучшее лекарство. – Он одарил Трисс доверительной улыбкой. – Уверен, что слышал это от доктора. Лично я лечу пирожными свою ногу. – Он с сожалением взглянул на свою хромую левую ногу. – И если один из наших важных гостей решит съесть шесть тарелок с пирожными, никто не узнает об этом от меня.

Трисс избавила тарелки от груза за несколько минут, и ей почти сразу же принесли еще три тарелки с кексами. Трисс набросилась на них без колебаний. Не сдерживаться – это было такое облегчение, что она чуть не заплакала. «Если я тут наемся и моя семья не узнает, возможно, вечером мне хватит обычного ужина. Я смогу выглядеть нормальной».

– Ваша нога – это война? – Трисс не собиралась задавать этот вопрос, но он вырвался у нее сам по себе.

– Да, – тихо ответил мистер Грейс. – Маленький сувенир из Франции.

Трисс подумала о Себастиане. О том, какой была бы их жизнь, если бы он вернулся домой с войны, печальный и хромой, но все-таки добрый и умный. Эта мысль вызвала тупую боль у нее в животе. Мистер Грейс ей нравится, решила она. Думая об этом, она впервые заметила, что портной носит черную шелковую ленту, почти сливающуюся с темным рукавом. Похожую на траурную. Мистер Грейс заметил направление ее взгляда.

– А, – кончиком пальца он потрогал ленту, – еще одна старая рана. Старше, чем война, на самом деле.

Трисс удивилась, она никогда не слышала, чтобы кто-то носил траур столько лет.

– Дорогой мне человек умер, потому что я доверился доктору, посоветовавшему мне не беспокоиться, – тихо сказал мистер Грейс. – Я ношу ее как напоминание, что слепое доверие имеет последствия. – Он смотрел сквозь Трисс секунду или две, потом грустно улыбнулся.