Мускан. Ближе к звездам. История Ромы. Книга первая

Я опешила, не понимая что происходит, по-прежнему стоя неподвижно и хлопая ресницами. Писатель схватил крышку, которая знатно обожгла ему руку, бросил её в раковину и начал прыгать на одной ноге и трясти обожжённой рукой.

Картофельную катастрофу это не предотвратило, так как пена от картошки уже вырвалась за пределы кастрюли и растеклась по всей плите, параллельно зажариваясь на горячей конфорке.

— Дай посмотрю! — я пришла в себя и поймала руку писателя, которой он все ещё зачем-то махал в воздухе. — Есть мазь от ожогов?

Дасани отрицательно покачал головой, после чего я вытащила из холодильника сливочное масло и намазала им ладонь жениха.

— Что ты делаешь? — удивился тот, но руку не убрал.

— Облегчаю твоё состояние. Повезло, что другая рука, — заметила я, кивком указывая на уже перебинтованную левую руку писателя.

— Да уж. Вот это везение! — ухмыльнулся будущий муж.

Я снова забинтовала ранение и, убрав остатки бинта в аптечку, звонко щелкнула её крышкой.

— Ну как? Может все-таки к врачу? — поинтересовалась я, обернувшись.

Дасани поднял перебинтованные руки в воздух, театрально осмотрел их и продемонстрировал мне:

— Думаю, и так полный порядок! — писатель изобразил серьёзный вид, но потом мы оба громко рассмеялись.

Отказавшись от домашней стряпни, мы заказали на дом пиццу и уселись в гостиной у окна. Так прошло не меньше трех часов. Мы ели, периодически вновь подогревали остывший чай и болтали на разные темы, но не затрагивая тему неудавшегося поцелуя.

Дасани рассказал о своей матери, благодаря которой он полюбил литературу.

— Она всячески пыталась развивать мою фантазию. Бывало, мы просто гуляли в парке и придумывали разные истории о том, что видели вокруг. Или сочиняли стихи. Каждый по одной строчке в рифму предыдущей, — с теплотой в голосе вспоминал Дасани.

— Выходит, вы были очень близки с мамой, — отметила я, делая глоток подогретого чая.

— Очень, — согласился жених. — Мне не хватает её сейчас.

— Прости, если затрагиваю больную тему, — осторожно начала я, отставляя чашку, — а как давно она умерла?

— Умерла? — удивился Дасани.

— Но ты говоришь о ней так, словно..., — удивилась я не меньше.

Писатель посмотрел на меня, оценивая насколько мы близки и можно ли мне доверять, после чего объяснил:

— Она бросила нас, когда мне было десять. Ушла и никому ничего не сказала.

— И ты не злишься на неё за это? В твоём голосе столько теплоты...

— Нет, — писатель задумался, — и даже никогда не злился. Просто скучал.