Приключения Бобового Зёрнышка

Тогда я протянул руку и поднял обрубок посоха. Я слышал, как рыцарь что-то кричит, чувствовал, как рука Бели схватила меня за плечо, но рыцаря я не слушал, а руку Бели просто стряхнул. Череп клацал зубами, старик нервно сглатывал. Я поднял посох так, чтобы глазницы черепа оказались напротив моих глаз и тихо прошептал в них:

- Тебе, наверное, больно сидеть насаженным на этот кол? Хочешь, я тебе помогу? - Я протянул руку к черепу, в глазницах его вспыхнули и погасли красные огоньки. – Я могу тебе помочь, - сказал я – но мне не нравятся твои зубы.

Да и тебе они, наверное, мешают. Давай я их вырву?

Череп захлопнул пасть, повернулся к старику. Я тоже. Старик беспомощно хватал ртом воздух, словно рыба на берегу и, судя по крупным каплям пота, стекающим по его лицу, ей он сейчас и был.

- Это не больно, - я погладил череп по макушке. – Я видел, как это делают. Раз! И все!

Я вытащил нож и придвинул к зубам.

- Я быстро. Обещаю!

Череп сжал челюсти.

- Тогда хватит на меня смотреть! – и я со всей силы приложил череп об пол.

- Нет! – заверещал старик, на затылке его проступила кровь.

- Да! – подпрыгнул рыцарь.

- Да! – Бели выхватила посох из моих рук, а самого меня отпихнула в сторону.

- Ну, что, старик? – рассмеялся рыцарь. – Поговорим?

И старик сдался.

Я не особенно слушал, я вообще не любитель слушать, но как уже рассказывал вам раньше, далеко не глухой. Впрочем, самое интересное, что поведал нам старик, до того, как Бели к чертям разломала череп, и он умер в конвульсиях, я вам уже рассказал. Добавлю лишь, что господина своего он боялся больше смерти, в возможность которой не верил, до того момента пока не испустил дух.

Вот после этого я и отправился спать и проспал сном невинного младенца до следующего вечера. Об одном я тогда жалел, что Бели не позволила мне самому разбить череп. То, что перед этим она провела какой-то обряд, танцуя вокруг лежащего, окруженного свечами куска посоха меня совершенно не заботило. Но и об этом я быстро забыл, погрузившись в сладкий сон.

Вечер был теплым.

В комнате никого не было, кроме меня, конечно. С улицы, через распахнутое настежь окно, доносились приглушенные голоса. Я слышал знакомый бархатный голос рыцаря, пищащие недовольные возгласы Бели и мрачный бас Керанто. К ним примешивались еще голоса. Чужие, незнакомые, нарочито вежливые и какие-то печальные. Я встал, подтянул портки, накинул куртку, влез в башмаки и высунулся в окно.

На площади где еще недавно мы сражались с мужиками в коричневых куртках стояли люди.