Не та сказка.

Эта мелодия вклинилась в наш разговор, будто пытаясь, развеять то отчаяние и напряжение, которое безмолвно висело над нами. Табаки был грустен и печален. Обычный же беззаботный Рафики, открывшийся для меня, с совсем другой стороны, сидел и смотрел на него боясь сказать лишнее слово.

Я же не знал, что мне делать. Я окончательно перестал понимать, что происходит вокруг. Эти объятья, это начало их разговора, свалились на меня словно лавина, унося в непроглядную даль мое былое спокойствие.

Веселая компания собралась за нашим столом. Собака, раздавленная и находящийся на грани отчаянья. Лжезмей, смотрящий на все это с подозрением. И старая обезьяна, по которой не возможно было понять, что творится в ее голове.

Первый шок прошел, и вот уже размышляя более-менее здраво, я решил подождать. Мелькнувшая мысль, что Табаки и Рафики в сговоре постепенно ушла, оставив после себя горькое послевкусие.

Единственно, что не выходило у меня из головы, так это понимание что меня опять используют. Но вот, как и с какой целью? Почему Рафики, слепил из меня образ Наага и рассказал именно ту историю, о которой был наслышан Табаки?

Столько вопросов всплывало в моей голове, но ответов я так и не видел. Поэтому мне оставалось только одно, подыграть старому мандрилу в его странной игре.

- Рафики, оставь его, - слегка прошипел я. - Всему свое время, а я очень голоден. Ты и сам видел мой недавний припадок.

Моя манера речи, движения менялись от образа к образу. Поменяв уже четвертую форму, я начал осознавать, что эти образы, каким-то способом влияют и на мой разум! Причем как не странно, меньше всего, меня поменяла форма островного кролика. Может из-за схожести этого тела с моим старым обличием, а может и из-за схожести характеров я мог его спокойно контролировать.

Образ же олененка, хоть я и не находился в нем долго, дал мне робость и страх! Возгласы о маме, до сих пор висят в моем разуме страшным грузом!

В образе же шляпы, я был спокойным и сонным. Во мне даже проснулась тяга к поэзии, так и требовавшая написать какой-нибудь стих, навеянный чудесами ночного леса.

Но самое страшной все же был Нааг.