Дневник охотника на ангелов

И пусть меня считают трусом, но драться можно лишь с равным противником. От разъяренного домового нужно удирать и как можно быстрее! Удар настиг меня уже в дверях. Я вышиб своим телом створку дверей и кубарем скатился по знаменитым мраморным ступенькам, сбивая, попавшихся на пути прохожих. Приземление было жестким и болезненным. Кажется, я ушиб ребро и рассек бровь, и это я еще легко отделался. К черту все, в следующий раз перед визитом в Библиотеку, куплю кучу соломенных тюфяков и застелю ими всю площадь! Одно хорошо, от удара, в моей голове, наконец, наступило прояснение, и я вспомнил, где именно видел проклятую лилию Мирлеха.

Глава 11

Не обращая внимания на крики горничной, я влетел в комнату Донны как был – грязный, поцарапанный в порванном камзоле и только стоя в дверях, понял, что своим появлением нарушил интимность момента – Донна была с мужчиной. Вернее с поэтом. По средам она допускала к себе столичных стихоплетов – внимать рифмованным воспеваниям своей красоты. Очередной стихоплет как раз стоял перед ней на одном колене, и, дирижируя рукой, зачитывал вирши по бумажке.

Возможно, его глаза были выпуклыми от природы или же грохот, который произвело мое появление, заставило поэта их так сильно вытаращить, но в эту минуту он сильно напоминал рака.

- Что же вы тут сидите, сударь?!! – заорал я, отчаянно размахивая руками, - Ваш дом горит! Весь квартал горит! А вы тут?!!

Поэт побледнел, потом покраснел, потом вспомнил, что стоит встать с колен и вскочил так стремительно, что чуть не сбил со стола редкую фарфоровую вазу эльфийской работы.

Я придержал его за локоть, настойчиво сопровождая к выходу.

- Пожар, такой пожар, сударь! - не переставал орать я, как лось по весне. – Такое несчастье! Все горит, полыхает! Спешите, сударь, возможно, вам еще удастся спасти дорогие сердцу вещи!

С этими словами я вытолкал его из дома, и, вернувшись, застал Донну, прикрывшую лицо раскрытым на три четверти веером, что у столичных дам означало – «Берегись, я крайне рассержена».

Но глаза ее сверкали весельем, во всяком случае, в той части, которая была видна из-за воинственно открытого веера.

- Как ты смеешь устраивать мне сцены ревности, как будто у тебя есть на меня какие-то права! - ее голос дрожал, то ли от гнева, то ли от смеха.

- Это была не сцена ревности, - я плюхнулся на диван рядом с ней и схватил из вазы виноградинку. – Я всего лишь избавил тебя от общества невыносимо скучного человека.