Дракон на поводке

Да и люди были другие – здесь не было бледных, болезненно худых, высокомерных придворных в смешных воротниках. Мужчины были, хоть и ухоженные, но крепкие, бородатые, и смотрели на всех не как на грязь, но как на потенциальную угрозу. Было ощущение, что любое резкое движение может спровоцировать их на атаку.

Пройдя через арку, отделяющую богатые кварталы от средних, я увидел, как изменились лица и одежды. Наряды стали проще, а лица – добрее и с легкими следами злоупотребления алкоголем. Еще одна арка – и передо мной предстали добродушные люди в грязной рабочей одежде, большинство из которых были в не очень трезвом состоянии.

Спустившись ниже середины Муравейника, я оказался на улице, по обеим сторонам которой располагались торговые лавки. Сначала товары были несъедобные: оружие, одежда, посуда, какие-то странные приспособления, названия которых я не знал. Потом появились свежие булки, разделанные туши животных, овощи, изредка – фрукты, специи и все остальное, что было доступно беринцам для собственного выращивания.

За рынком расположились бедные кварталы. Покосившиеся каменные здания, из окон которых высовывались сердитые женщины, кричавшие что-то мужчинам, кучковавшимся у лавочек и детям, носившимся вокруг них. Между домами были протянуты веревки, на которых сушились стираные лохмотья.

Засмотревшись наверх, я не заметил, как дорогу мне преградила девчушка лет восьми, и едва в нее не врезался. Она просто смотрела на меня большими черными глазами.

- Чего тебе, детеныш? – спросил я ее. Она молчала.

Я достал из сумки кусок пирога, который прихватил в дорогу с белого стола на террасе, и протянул ей. Она взяла и побежала за угол. Мне стало любопытно, куда она торопится, и я пошел за ней.

Завернув за угол, я увидел, как она кормит пирогом старую, лежащую на земле собаку с разорванным боком. Я подошел ближе, опустился рядом с девочкой.

- Это животное обречено, детеныш. Позволь ему уйти.

Девочка подняла на меня большие глаза и, ничего не сказав, продолжила кормить собаку, отщипывая небольшие кусочки пирога и засовывая их в рот животному.

- Тебе не спасти ее. Она прожила свою жизнь, - продолжал я. Мне хотелось понять мотивы девочки. Ведь даже ребенку очевидно, что пирог лучше съесть самой (а судя по ее виду, она ела редко и вряд ли вкусно), а не отдавать полумертвой псине.

Но девочка продолжала кормить собаку, проглатывая слюну.

- Хватит, - нахмурился я. – Ешь сама!

- Принцесса – мой друг, - вдруг сказала она. – Ей нельзя умирать.

Я замолк.