Чудо-Юдо и опальный стрелок

Ковры выглядели облезло, из них тучами вылетала моль. Разноцветные стеклышки потускнели и почти не пропускали света. И даже солнце казалось серым, не смотря на разгар лета.

Царь остановился у перехода ведущего в девичий терем. Прислушался и скорбно вздохнул. Мертвая тишина. Небось, сидят там, как мышки и даже вышивать боятся, не то, что говорить. Лапушка даже с лица спала, не ест ведь почти ничего…

Горестно почесав бороду, государь пошел дальше. Войдя в думную палату, он тяжело опустился на трон, и вяло махнул рукой боярам, которые склонились перед ним в поясном поклоне, разрешая им сесть.

Зашуршали жесткие парчовые шубы. Покашливая, почесываясь и украдкой крестясь, дума чинно рассаживалась по широким лавкам, тщательно соблюдая чины.

Прикрыв глаза, царь из под ресниц глянул на жалкую кучку бояр, которые еще отваживались жить в столице и являться, как и должно, на совет. Тоскливо крякнув, он услышал, как бородачи торопливо завздыхали, торопясь показать батюшке-царю скорбь и понимание всего несчастья, кое обрушилось на них.

 Государь сцепил руки на объемистом животе и нервно хрустнул пальцами.

— Ну! — наконец прервал он молчание, — Что надумали, бояре?

Те засопели и заколыхали щеками. Говорить первым ни хотел никто. Толи боялись того, что плохо подумали, толи того, что вообще не думали. Их судорожные телодвижения были внезапно прерваны жутким ревом. Раздались слабые женские крики, которые перекрыло истерическое кудахтанье.

Царь, с трудом повернувшись, высунулся в окно. Так и есть! По двору гордо улепетывал тощий петух, за ним, столь же стремительно, мчалась, теряя перья и цыплят, наседка.

А за стеной, все громче и громче, звучал бешеный рев.

— Дожили! — прохрипел государь, самолично захлопывая оконце.

— Совсем обнаглел, скотина! — соглашаясь, пискляво подтвердил тощий седой боярин.

Государь с неприязнью покосился на него. Ну не вызывал тот доверия. И дородства за всю жизнь не нажил, и голос, как у старухи, да и вида, никакого. Даже шуба, с его, государева плеча, висит как на пугале.

Но должен же быть хоть один в думе, если не умный, то уж хитрый. Бояре тоже разом повернулись к говорившему. На жирных рожах отразилась одна единственная мысль: «Спасены!».

— Говори, боярин! — разрешил царь.

Тот, кряхтя, встал, низко поклонился, коснувшись пальцами пола и, замер в этой нелепой позе, ухватившись за поясницу. Сидевшие рядом думные бояре утробно захихикали. Царь тоже изволил улыбнуться, а затем, милостиво шевельнул бровью.