Пикселем по голове

— Вы всерьез похерили все наши великие труды? — орал я. — И даже вы?! — Я перевел взгляд на полсотни крестьян, с которыми мы громили у дороги пакостных героев.

— Ага! — шепнул Папа. — Я же предлагал помочь с выборами, но вы чего-то заартачились, и тогда мне посоветовали…  то есть, тогда я сам единолично решил, что надо спасать родину-мать. Нельзя, запомните, никак нельзя народу давать выбирать что-то самому. Они, вон, за медяк продали своих возлюбленных богов! А представьте, я бы дал каждому по серебряной монете? Да они б проголосовали за то, чтоб стать плотоядными и начать публично пожирать детей друг друга!

— Нету у них детей, — страдальчески сообщил я, понимая, как же страшно мы с Элей просчитались.

— Исполняя народную волю, — громко сообщил Папа, — с болью в сердце и душе отправляю своих верных друзей на вечное заточение в Башню некромантов. Кстати, единственный голос против этого ужасного беспредела был мой. Так что меня сложно обвинить в какой-то предвзятости и умысле.

В тот момент, когда вооруженные до зубов герои двинулись в нашем с Элей направлении, я вдруг заорал что-то нечленораздельное и выхватил свой клинок. Что ж, пусть эти гады, эти фальсификаторы злодеи и воры вооружены и прокачены гораздо лучше, я все равно буду биться до последней палочки энергии и дорого продам свою жизнь! Элеонора, издав боевой клич, тоже рванула из ножен  меч. Мы прижались спина к спине и приготовились подороже продать свои жизни.

К моему удивлению, Папа совершенно не растерялся, а наоборот заулыбался.

— Погодите, ребятки, — крикнул он окружавшим нас героям. — У меня есть идея получше. Пусть вон те их и повяжут. 

И Папа жестом подманил к себе… пять десятков крестьян, с которыми мы бок о бок провели три дня, разделывая у дороги мерзопакостных персонажей. И тут я окончательно убедился, что мы проиграли. Скорее всего, мы бы смогли с Элей победить этих недокаченных крестьян, но что с того толку? Мы лишь выставили бы себя кровожадными негодяями: нет славы в обезглавливании наивных глупцов, нет достоинства в том, чтобы пнуть ничего не соображающего щенка.

И когда крестьяне сомкнули вокруг нас круг и занесли мотыги, я просто опустил свой меч.

Элеонора пыталась сражаться, что-то мне кричала, но я уже утратил всякую волю к борьбе. Я видел, что она яростно шинкует крестьян, пытаясь ловкими прыжками пируэтами уходить от ударов полсотни мотыг, но не мог никак себя заставить ей помочь.