Иафет в поисках отца

Он то взмахивал ногами, как будто бы их поджигали колеными угольями, то хлопал по карманам, то скрежетал зубами, то сжимал кулаки и кусал до крови губы; наконец он шепнул мне на ухо:

– Вот почему она все подсматривала и выглядывала у нас. Она все знает, и мы пропали, если ты ее не подкупишь.

Я оттолкнул его и обратился опять к своей посетительнице.

– Я предписывал лекарства, сударыня, – ответил я наконец, – в каких-нибудь ничтожных случаях и получал деньги, как вы говорите, когда не было дома хозяина; но мне еще не все здесь доверено.

– Знаю, знаю, но вам нечего меня бояться… вы слишком скромны… Я хотела бы вам ввериться потому, что не полагаюсь на искусство вашего хозяина.

– Как вам угодно, сударыня, – сказал я, кланяясь почтительно.

– Есть ли у вас камфора со спиртом?

– Есть.

– Итак, сделайте одолжение, потрудитесь сейчас же отослать ее с мальчиком ко мне на квартиру.

Я подал бутылку, за которую она заплатила, и велел Тимофею отнести ее по адресу. Тимофей надел шляпу, взглянул на меня и оставил нас одних.

– Как вас зовут? – спросила она меня тем же приятным голосом.

– Иафет Ньюланд, – ответил я.

– Иафет, это хорошее имя, – сказала она про себя, – оно взято из священного писания, но Ньюланд – светская фамилия.

«Тайна моего рождения открыта», – подумал я, но я ошибался. Она, верно, какая-нибудь фанатичная модистка; я посмотрел на нее еще раз, и одежда ее разуверила меня в этой идее.

– Кто дал вам это имя? – сказала она, помолчав.

– Мне очень дурно, – прибавила она после некоторого молчания, – не угодно ли вам попробовать мой пульс?

Я взял ее руку, которая была очень изящна.

Как жалко, – подумал я, – что она стара, дурна и полухвора.

– Кажется, что, судя по пульсу, у меня большое нервное раздражение.

– Правда, пульс очень част, – сказал я, – но может быть, камфора со спиртом помогут.

– Благодарю вас за совет, господин Ньюланд, – сказала она, положив гинею, – и если мне не будет лучше, то я опять приду к вам или пришлю за вами. Прощайте.

Она вышла из лавки, оставив меня в недоумении. Когда Тимофей возвратился, я был в глубоком размышлении, и гинея лежала еще на конторке.