И грянул в Хренодерках гром

            Они еще некоторое время потаращились друг на друга. Дед помогать голове строить диалог явно не собирался. Мужчина робел, переминался с ноги на ногу, отчего успел всего за пару минуть оттоптать ноги окружающим. Народ шипел, толкался локтями, но деваться в тесном пространстве было некуда, потому приходилось терпеть, хотя цензурных слов не у всякого хватало.

            — Ты, Тарасюк, сродни колдунам… — осторожно начал Панас и замер.

            Тарасюку никто в лоб не объявлял, кем он слывет в деревне. Прежде всего потому, что четкого определения никто не знал, а «обладатель корявой страховидлой раковины» звучит как-то странно. Но хозяин дома возражать и возмущаться не спешил, из чего мужчина с облегчением сделал вывод, что может продолжать излагать путающиеся в голове мысли. 

            — Значит, того… — многозначительно расширил глаза Панас.

            — Чего — того? — тут же заинтересовался Тарасюк, выпуская дым уже из ноздрей.

            — Того самого… — не отступил от своего голова.

            — Понятно, — глубоко вздохнул дед, и собравшиеся разом позавидовали ему: дышать в прокуренном спертом воздухе им удавалось через раз, мелкими вдохами. — Ты, голова, или нормально объясни, зачем пожаловал, да еще с компанией, либо иди… — Он выдержал выразительную паузу, явно подбирая слова, куда же именно отправить Панаса и товарищей, чтобы и обидно никому не было, и убрались, наконец.

            — Красиво завернул! — восхитился кто-то, сильно стиснутый в дверях, но на него шикнули, и он заткнулся.

            — Дождя бы нам, — грустно молвил Панас, глядя на удивительно розовые пятки Тарасюка, торчащие из штанин.

            «Надо бы потом его спросить, чем он ноги мажет, чтобы натоптыши свести, да трещины чтоб не беспокоили. Ишь, ступни-то какие! Прямо как у ребеночка грудного, розовые да гладкие», — толкнулась в голову мысль. 

            — Дождя? — удивленно вскинул брови дед.