Васка да Ковь

Мать? Сестренку? Так сестренка не жилец была, без мозгов уродилась, а мать без сестренки и отца — зачем, сам подумай? Пускай спят себе спокойно, они уж давно дальше ушли. Не-е-ет, никаких воскрешений, я сказал! Желай жить — и все, и распрощаемся.

— Так я и так не помру. — Пожал плечами Васка, — Те парни профессионалы. Я видел, как они арбалеты держали, а тот, что ударил, подкрался так, что я не услышал его до самой последней секунды.  Они такой лажи, как смерть меня, в работе не допустят. 

— Ну кому ты в глаза врешь-то? — Хмыкнул Ха, — Нашел, перед кем блефовать.

Перед богом азартных игр! Вовсе ты и не веришь!

— Должен же был попробовать. — Васка вскинул голову. — Все равно — не должен я помереть. Не должен — и все. — Упрямо набычился.

— Ох, горе-горюшко! — По бабьи запричитал Ха. — Ну, думай тогда.

— А что за спор?

Снова скорее желание поддержать разговор, чем интерес. Васка думал, что Ха отделается ничего не значащими фразами, но Ха неожиданно ответил.

— Да с Солнышком нашим. На смерть.

Надо было, конечно, на излом… да только когда одна фигура уже изломана, нельзя так спорить. — Он беспомощно развел руками. — Одна надежда была, что затрут твоего Ужа на первой же терке: мой-то с него пылинки сдувал. Поганый спор, сам не знаю, зачем ввязался.

— Стыдно? — С живым интересом спросил Васка.

Ха расхохотался. Он смеялся долго: все его лики успели раскраснеться, из глаз покатились слезы. Он схватился за живот, согнулся, а потом и вовсе упал на пол и заколотил ногами по доскам:

— У-у-у, хорош-хорош! К-конечно нет! Сты-ы-ыдно, придумал он! Безнадежно! Абсолютный проигрыш — вот это погано! А когда стыдно… ха-ха-ха… Умора… Мне — Ха! Стыдно?!

— Ты же самый человечный из богов.

— Протянул Васка. — Ты должен помнить, что это такое.

Обессиленный Ха скосил на него лукавый глаз. Поманил пальцем:

— Слушай, пди сюда, какой секрет скажу!

Васка неохотно подполз поближе: в голове гудело, и он никак не мог встать, поэтому передвигаться приходилось по полу. С некоторым недоумением он обнаружил, что ножны все еще на поясе, скрежещут по доскам.

Звук отдавался в ушах застарелой болью, но, почему-то, прояснял голову.

Он склонился к Ха, и тот ловко выкрутил ему пальцами ухо.

— Я никому ничего не должен! — Рявкнул он, и уже тише, ворчливо, — Тем более тебе, смертный. Я просто добрый. Сегодня. 

— А завтра? — Васка попытался сесть более-менее прямо, потер пылающее ухо.

— А завтра не знаю. Какая разница?

— Я не…

— Естественно, не понимаешь.