Васка да Ковь

Когда-то давно она не любила, чтобы он ерошил ей волосы. Кричала: «руки, руки!» — и вот, самое интимное прикосновение за последние полгода. Как будто она зверушка, которую достаточно кормить и выгуливать. Очень полезная зверушка, с братом помогает общаться, ага.

Это так… раздражало. Быть обязанной ему — тоже раздражало. Раздражало. И он раздражал. и Школа. И этикет.

Она ненавидела чувствовать себя виноватой, но именно так она себя рядом с ним и чувствовала. Она опять подвела. Она опять…

Опять.

— Надоело. — Буркнула она, но уже не смущенно, нагло, — Ну, горела. И че? Я делаю успехи.

«Верю».

— Я стараюсь!

«Знаю».

— Тогда хватит корчить такое лицо, будто я во всех грехах мира путалась!

«Я просто не понимаю! Что может быть проще, достаточно просто сесть и выучить даты. Неужели так необходимо это затягивать? Я могу отменить сегодняшнее занятие, но оно стоит денег, Ковь. А у нас их не так много, и я настоятельно советую…»

«Стоит денег» всегда было безотказным аргументом.

Ковь ненавидела транжирить деньги, и ненавидела, когда деньги транжирились на нее.

Но сейчас в голове рефреном старой сказки почему-то всплыло: «Жила-была девушка, и была она содержанка», потом ехидный бабушкин голос напомнил, чем заканчиваются подобные истории. И Ковь как никогда остро почувствовала себя на положении содержанки. И тут уж даже еще более безотказное «настоятельно советую» не помогло, что уж говорить про здравый смысл.

Ее одевали как куклу, ее учили ходить и разговаривать правильно, она совсем забыла, каково это, говорить, что хочется и как хочется.

Да, она жаждала учиться, но не знала, что это окажется приманкой в мышеловке. Ей казалось, что Школа станет началом чего-то нового, прекрасного и интересного, ступенькой к новой жизни. Вместо этого она как будто провалилась в болото.

Она дернула ворот платья: жесткий, накрахмаленный, он душил ее.

Она сама надела это платье. Когда-то она думала, что никто ее не заставит, но стоило кое-кому лишь посмотреть в ее сторону, и она натянула его с улыбкой на лице.

Ради собственного блага.

Дура. Сама виновата. На что она вообще рассчитывала, принимая такое заманчивое предложение?

Она больше не смотрела, что пытается сказать Ложка. Она рассматривала его спокойное, бесстрастное лицо, его безразличные глаза. Так хотелось обвинить его в том, в чем не виноват: в своей собственной слабости.

И Ковь замахнулась.