Васка да Ковь

У Милы было дамское седло, последняя столичная мода, Гарпия выписала, а Мила все нос воротила — Кира помнит.

И так сжало сердце в тоске по сестре да по брату…

Но она все правильно решила. Не даст она им подумать, что в реке лучше. Не даст и все. Пусть предательницей считают, но в реке их больше никто не ждет. И сестрицам, и батюшке Кира строго-настрого наказала, чтобы не принимали.

Васка с коня слез… почему-то не с Шалого, на Шалом ехал Фыль. Наверное, попросил покататься, Фыль рассказывал, Васка и подарить обещал… Только Фыль о таком никогда не попросит.

Вслух не скажет ни за что и никогда, мальчишка упрямый, но — понимает.

И Васка мог бы и помолчать, Фыль и так знал. Ему не обязательно было слышать, но больно. Кирочка утешала потом немножко.

— Шлюха. — Тихонечко обронила Ковь рядом с Кирой, поправив резким жестом перевязь с Эхой.

— Почему? — Не преминула спросить та.

— Вон, видишь? На руке, под рукавом, браслетик.

Это ж как надо было напрячься, чтобы браслетик тот увидеть! Кирочка вот так и не рассмотрела. Правду говорят, у ревнивой бабы глаз орлиный, а Ковь и раньше на зрение не жаловалась.

А запах ревности Кирочка за милю чует. Еще бы, ревность половину русалочьего племени сгубила и до реки довела, так что его многие русалки знают. А Кирочка еще и тренировалась, все пыталась в Гарпии или Моли тот застарелый отголосок вынюхать, который ее мать до смерти довел.

Но Ковь-то не Гарпия. Та как скала была, непоколебима. Мила орет — она спокойна, Елль здоровается, она «сыночек!»… Ковь вон вообще себя не контролирует — волосы очень уж характерно потрескивают. А все почему? Потому что рыжуха со своей кобылы изящно так слезла, сапожки в осенней грязи умудрившись не запачкать, и Ложке на шею — вись!

И Кирочка на всякий случай подальше от Кови отодвинулась. К Фылеку. А то знает она, чем это потрескивание заканчивается, особенно когда лужи кругом.

— Что случилось? — Ему на ухо шепнула.

«Она нас на обратном пути встретила», — Фыль поправил повязку, как будто она ему на голову давила, — «Тоже к замку ехала. Решила, что я… Что я Диерлих, я попросил Шалого ненадолго… долго говорила о сострадательности Ложки к убогим», — отвернулся, чтобы на Кирочку не смотреть, — «Решила, что он меня на попечение взял, потому что я тоже немой.