Чистота-порядок и прочие каверзы

К вечеру на улице стало зябко, но воздух с разлива так приятно пах влагой, что девушка постояла немного, вдыхая полной грудью и любуясь на звезды, такие яркие, каких она в городе отродясь не видела.

Метла больше не валялась на ходу, а стояла у двери, белея черенком. Лена покосилась на нее и решила убрать пока в прихожую: идти до сарая в темноте ей совсем не хотелось.

— Пожалуй, вполне сгодится для подметания дорожек, — решила девушка, взвешивая метлу в руке.

Черенок, кривоватый и сучковатый, неожиданно удобно лег в ладонь, и Лена на секунду испытала детское желание взмахнуть им, как волшебным посохом.

***

Ух бродяжничал по волостям Трехсосен много дней и никого из своих так и не встретил. Даже Твоюжмать ему больше не попадался, о чем Ух ни капельки не сожалел. Видать, этот крыс летучий хорошенько сныкался в ветвях.

В отсутствие какого бы то ни было общения Ух то злился и ворчал, то жалобился и стенал. Как тот джинн, который, сидя в бутылке первую тысячу лет, желал наградить своего освободителя, а сидя уже вторую тысячу лет — убить. Потом снова наградить, потом снова убить. И так по кругу.

Терзаемый обидой и беспокойством за судьбу своего двора, Ух почти не спал, а если и спал, то коротко и беспокойно. Вот и в этот раз он зарылся в листву, смежил трухлявые веки и долго ворочался, прежде чем забыться тревожным сном.

А снились ему опять кошмары. Снилось, как подлая захватчица гуляет по его землям в обнимку с котом, а за ней шлейфом тянется омерзительный запах. Снилось, как его, Уха, изгоняют жить на болото, как он линяет там от сырости, а лысина его зарастает зеленой тиной. Снилось, как проклятые люди застраивают все вокруг него домами, а дома напирают и напирают на бедного, маленького Уха, съежившегося на последнем пятачке пустой земли.

Последний кошмар был особенно ужасен, и Ух резко вскочил, запутался в листьях, завыл белугой…

— Ах, тише, тише.

— Трисосны? — робко осведомился Ух, смахивая с себя остатки листвы и беспокойного сна.

— Разумеется, — ответила Трисосны.

— Миленькая моя, — проблеял Ух. — Хорошая моя. Отпусти меня наружу, а? Мне надо, очень надо.

— Отпущу с радостью. Надоел ты мне до смерти, голова от тебя болит. А вот на счет «надо» у меня для тебя есть напутствие.