Внучка берендеева: Третий лишний

- Кто? – девка вынырнула из темноты, лядащая и хворая, судя по гнилостному духу, перебить который не могло и розовое, никак краденое, масло.

И вправду, кто?

Местечковая шлюха, что только глядится грозною?

Иль бессловесная, преданная служка Безликого?

- Меня ждут в Темном доме, - Еська разжал кулак, и в лунном свете блеснула серебрушка с обрезанным краем.

- Так уж и ждут? Повернись.

Он подчинился, хотя мог бы сломать девке руку.

Или нос.

Впрочем, нос ей уже ломали. Некрасивая. И не потому, что тоща и грязна. Нет.

И клеймо на щеке горит.

Значит, не шлюха. Шлюх секут, да и то без особого старания. Клеймят убийц.

- Ждут, - повторил Еська, глядя в черные девкины глаза.

Сами по себе темны? Иль привыкла зелье дурное жевать? Если так, то плохо… зелье разум выедает.

- Страшно? – девка подвинулась ближе.

Нет, розами от нее пахло сильней, чем гнилью. И зубы целые. Редкость. На каторге таких от, наглых и бойких, учат… и зубы выбивают первым делом, чтоб не кусались.

Еська знает.

- Нет, - ответил он. – Говорить станем? Или поведешь?

Она схватила монетку с ладони, прикусила и сплюнула.

- Ничего… придет время, и сниму твою шкуру, - пообещала она, но ржавый обманчиво тупой нож от лица убрала.

Шальная.

Такие с малых лет Мораниной дорожкою идут. И пусть доводит она до петли, а все одно не отступятся, не свернут… но скажи – и вспыхнет сухою осеннею листвой.

Полоснет клинком, да не по лицу – по горлу метя.

Нет, страху Еська не испытывал – отбоялся свое, скорее уж девку было жаль.

- Пошли, чего встал? – девка повернулась, вильнувши тощим задом. Одета она была срамно, в мужские порты, перетянутые на брюхе широким ремнем. Кафтан, явно шитый не по ней, болтался, что тряпье на пугале.

Светлой масти волосы перехвачены были грязною лентой.

- Чего выпялился? – она попятилась, привычно скрываясь в тени.

И не просто скрываясь.

Тень расползлась, раскрылась, принимая ее в свои объятья.

Еська шагнул за нею.

Туманная тропа легла под ноги. На ней пахло ветошью, старой спекшейся кровью, гноем и городскою сточною канавой. Кто и когда проложил эту тропу, Еська не знал, да и знать не хотел – иное знание вовсе лишнее. Он просто шеел за тенью, угловатой, сплетенной из дыма отгоревших костров. И сам был таким же.