Я вам не ведьма!

И я запуталась.

— Извини, — сказала я Бонни, — я растерялась. Давайте просто… пойдем, ладно?

— Угу, — буркнула Бонни, подхватывая сумку.

Я поежилась.

В форменном платье было прохладно, но вряд ли мне из-за этого вдруг стало так холодно.

Щиц прокашлялся.

— Тут есть служебный выход, — мне показалось, или его голос звучал самую чуточку виновато, — если не хочешь… ну… сталкиваться… в общем, можно выйти через него, и ты не столкнешься.

— Замечательно, — улыбнулась я.

Это была моя специальная дежурная улыбка, которую я долго отрабатывала перед зеркалом.

Иногда улыбаться совсем не хочется и не получается, как когда папенькина шахта обвалилась и десять тел так и не нашли. Но газетчики кружат вокруг твоей семьи, и нельзя показать, что дела пошли плохо. И надо что-то делать. Надо показать, что у папеньки все под контролем, потому что стоит показать слабость — и судейские, как бешеные псы, вцепятся в наши глотки.

И тогда я накрепко запомнила, что улыбка — это всего лишь напряжение определенных групп мышц.

Конечно, приезд нэя Элия в Академию не сравнить с той страшной трагедией. Я и сама не понимаю, почему я не в восторге от этого его поступка.

— Но почему? — спросил вдруг Щиц, — Если послушать того парня, не такой уж выходил мезальянс…

— Говорят, ты попал в рабство потому, что нарвал капусты в личном садике ректора, — буркнула я, — может, поговорим о всех тех слухах, которые ходят о тебе?

Мне не нравилось, что мой фамильяр, похоже, решил завести дружбу с моим женихом. Он же мог рассказать, где я, просто из-за мужской солидарности.

До того, как я буду готова сказать нэю Элию хоть что-нибудь.

Академия всего за несколько дней что-то во мне сломала. Что-то важное. И я не хотела встречаться с Элием до того, как верну себе прежнюю себя. Или хотя бы пойму, что именно сломано.

Я боялась, что он разочаруется во мне. Он ведь уже сломал свою жизнь, когда приехал сюда — в кадетском корпусе очень строго с самоволками. Каково будет понять, что это все было бесполезно? Что если он не примет меня новую? Папенька знал меня с рождения, он меня мне пеленки, он играл со мной в шахматы, защищал от тетеньки, учил считать в столбик.

Говорят, родительская любовь — безусловная.

Но папенька разочаровался во мне, когда я оказалась ведьмой. И я не могу этого забыть. Может, чуть позже эта рана в моем сердце заживет. Но пока она свежа и кровоточит.

А нэй Элий, он… любил шаловливую купеческую дочку, баловницу, мотылька, танцующего при свечах бальных залов.