Книга четвертая. Добрая похоть

Сделать им это было сложновато по причине татуировок, щербатых пастей да здоровенных тесаков, висящих у каждого на поясе, но ребята старались, чего уж там. Конечно, по закону жанра, тут нужно было поймать самого прожженного из местных кислодристов, а затем, сделав зверскую рожу, запугать и выпытать местоположение нормального кабака, но надо ли мне, чтобы через час вся эта пропахшая говном, потом и брагой эльфячья столица знала, куда забурился Герой?

Нет. Не осмеливаются садиться на хвост? И хорошо. А где нормально кормят, мы все, включая Виталика, понимаем прекрасно.

Не здесь!

Так и прошлепала наша дружная четверка (слегка подросшего утконоса, сидящего у меня на плече толстеньким эполетом, считать было незачем) в места, где начиналась эльфийская цивилизация. Массивы трудовых и портовых трущоб, раздавшиеся перед нашим героическим квартетом, продемонстрировали очень даже приличный город, буквально усеянный мостами и каналами. Слегка ностальгнув по Санкт-Петербургу, а также цинично покивав, после взгляда на то, какие говны текут по каналам возле трущоб, я с девчонками смело рванул дальше, имея целью приличную гостиницу.

Между «приличными» и «неприличными» районами огромного города обосновался здоровенный базарище, куда мы с разгону и вписались, чуть не потеряв голову и друг друга. В царящем гомоне и толкотне я не нашел ничего лучше, чем посадить Тами себе на плечи навроде ребенка на рок-концерте, а затем, взяв в каждую руку по оставшейся девушке, с натугой попёр вперед аки атомный ледокол.

Связка оказалась на диво удачной, только вот наше стесненное положение оказалось знаком судьбы не для кого иного, как для местных карманников. Дети и подростки разного возраста и степени оборванности как-то зашуршали вокруг как голодные пираньи, пользуясь той толкучкой, что мне приходилось создавать, пробивая себе дорогу через ряды.

– Защищайте меня от этих засранцев! – выдал я ценное указание девушкам.

– Уже! – хихикнули саякиным голосом из-под левой руки.

Через десяток минут мы уже стояли на краю огромного толковища, слегка встрепанные и помятые.

– Десять тысяч! – голосом довольной донельзя жабы произнесла госпожа Такамацури.

– Ноль! – грустно пискнули у меня над ухом, – Я сверху сидела.

– Пятьдесят восемь, – скромно улыбнулась Матильда, оправляя свою «слегка» съехавшую одежку.

– Сколько?!!

– Пятьдесят. Восемь, – блондинка лучилась довольством и весельем.

Тами скорбно простонала, падая щекой мне на макушку.