Ловец бабочек

Впрочем, будь она в самом деле стервой, как о том шепчутся, жить было бы легче.

- Ну как же, - Вересковский сдвинул папочки в сторонку и на стол взгромоздился. Была у него неприятная привычка шарить по чужим столам. И при хозяине не брезговал перебирать вещички, и без хозяина не стеснялся нос свой совать, куда не надобно. – Разве твой любовничек не похлопочет? Ты ж у нас отличилась, звезда вон… что тебе в разбойном делать?

Папочку раскрыл.

Взял лист верхний двумя пальцами. К носу поднес, словно бы нюхая.

- Прекрати, - Катарина лист забрала.

…определенно, он бы следил за процессом. Но как? Не по радио, нет… сначала еще быть может, если опасался, что Кричковский заговорит, но потом… потом радио было бы мало, тем паче, что освещали процесс скупо весьма. И газет не хватило бы. А вот попасть на заседание… сложно, да. Пусть и объявили процесс открытым, но доступ дали далеко не всем.

…надо запросить список тех, кто посещал процесс.

И заодно фотографии. Зал ведь тоже снимали.

Качество будет не самое лучшее, но это лучше, чем ничего.

Хорошо.

Прав был дядя Петер, нет ничего хуже пустоты. Как ни странно, но поняв, что и как надлежит делать, Катарина успокоилась. Взяли ученика? Отлично. Возьмет и учителя…

…если ей будет позволено.

В кабинет начальника ее пригласил Баранчиков, в отличие от Вересковского, Баранчиков был почти нормален. Тихий. Незлобливый. Слегка бестолковый. Он вечно терял бумаги и сам в них терялся. Случалось, что не единожды сиживал средь выводка одинаковых с виду папок, задумчиво пялясь на какой-нибудь листок, вспоминая, из какой же папки он взялся…

Серьезных дел Баранчикову не поручали.

Над ним подшучивали, порой зло, но в то же время, невзирая на шутки, он был своим. И когда появилась Катарина, стал совсем уж своим, за что он ей втайне был благодарен.

- Там это, - говорил Баранчиков медленно, и голос его был нетверд, будто он, даже говоря, продолжал сомневаться, то ли он говорит и тому ли человеку. – Вызывают… тебя…

- Когда? – устало поинтересовалась Катарина.

А сердце все одно обмерло.

Пусть права она была.

Пусть тысячу раз права, но… они не упустят подобного шанса избавиться. Да и общественности, впервые с гласностью столкнувшейся, нужен кто-то, кого можно объявить виноватым. И пусть посадить не посадят, судить ее не за что, но отстранят.

Переведут…

- Так это… - Баранчиков переминался с ноги на ногу. И вправду было в его облике что-то баранье, эта вот покорность на лице.