Ловец бабочек

Сливки – свежи, как и пресные булки, которые панна Гжижмовска щедро посыпала кунжутом. Желтоватое масло пустило слезу. Сыр доходил на теплом блюде. И Себастьян понял, что голоден.

- Ты ешь, ешь, - она глядела на него со снисходительностью, которая, впрочем, нисколько не задевала. – Она замуж за тебя решила выйти. Думает, ты побежишь мириться… побежишь?

И в этом была своя правда.

Роман с Ольгердой, вспыхнувший прошлым летом, длился и длился, и, пожалуй, был самым протяженным из всех, которые случались с Себастьяном.

Не было любви.

Сперва влюбленность, легкий дурман очарования, который вскоре развеялся. И не то, чтобы Себастьян вовсе разочаровался в ней, скорее уж осознал, что разрыв потребует сил, а поиск новой любовницы – времени, которого катастрофически не хватало. Да и что с новой?

Тот же дурман.

И разочарование, когда он проходит. И осознание, что эта женщина ничем не отличается от прочих. Снова обиды, снова истерики… нет, Ольгерда хотя бы была достаточно мудра, чтобы не навязываться.

Ужины в той же «Перепелке», ибо иных заведений приличного толка в городе не имелось.

Пролетка.

Подарок, который Ольгерда принимала с мягкой улыбкой. Цветы, постель… завтрак и панна Гжижмовска, встречавшая гостью насмешливым молчанием. Поцелуй на прощание… и снова пролетка… иногда привычная рутина дней разрывалась выходами в свет, который был рад Себастьяну, но радость эта не была обоюдной.

Тоска.

- Жениться тебе надо, - панна Гжижмовска держала крохотную кофейную чашку двумя пальцами.

- На Ольгерде?

- Вотан упаси! – скрипнуло кресло. И медвежья шкура съехала на пол, а панна Гжижмовска поплотней запахнула байковый халат с атласною отстрочкой.

- А на ком?

- Тебе решать. Найди кого, а то прилип к этой пиявке, будто приворожила.

- На меня привороты не действуют, - Себастьян поймал себя на том, что уже несколько минут он сосредоточенно намазывает маслом булку.

- Это просто никто всерьез за тебя не брался. А эта может и взяться, этой ума хватит… и денег… с той стороны всякое идет, - панна Гжижмовска поджала губы, демонстрируя крайнюю степень неодобрения нынешней либеральной политикой.

Она молчала.

Баюкала трубку, причудливую, с люлькой узкой и длинной, с изогнутым чубуком, покрытым мелкими узорами. Трубку полагалось ставить на спину костяного дракона, который тоже был стар, куда старше и пани Гжижмовской, и дома ее, и, быть может, самого города.