Внучка берендеева: Летняя практика

Останавливается в «Веселой курице», у сродственника, который один готов терпеть его придирки и сквернословие, потому как сам таков. К приезду Михееву вытаскивает он флягу сливянки, которой на дня три отдыха хватает, аккурат, чтоб Михалина распродалась… после вот Михей с опохмелу злой, злей обычного, садится на телегу… на этой седмице не свезло. Привез Михей товар для одного купца, но тот торговаться вздумал, вот Михей и уперся.

Бочки я потрогала. Надо же, будто настоящие.

Гладенькие.

Хорошие.

- Да и сродственник Михеев приболел, вот и не заладилась поездка.

- А…

- Настоящий Михей ногу подвернул, а одну Михалину отпускать отказался, как и прочих сродственников своих, которых за дураков держит. Сам бочки повезет, когда отойдет малость.

- Это, - я только и нашлася сказать, - удачно вышло.

А дед Михей усмехнулся так, кривенько:

- Удача подготовку любит… а Михей свою внучку, которую единственную толковой считает. Вот и припрятывает для нее, когда медяшку, когда две, а когда… приданое собирает, чтоб выдать за хорошего человека…

Я кивнула.

Вот же… не чаяла того, а все одно в чужую жизнь заглянула.

…ехали мы до Полушек, которые аккурат перед столицей раскинулися, мимо дворов постоялых, мимо кабаков и трактиров… выехали за поля пшеничные, и через лесок сосновый, где нас и ждали.

- Это что дееться-то? Что дееться? – громогласно возмутился дед Михей, поскребываючи лысоватую маковку. – Здоровущие лбы да без дела маются!

Сказано сие было верно.

Как есть маялись.

Кони расседланы.

Костерок на поляне горит. Над костерком – рогатина, на рогатине – котелок, да из новых, неучтенных, поблескивает неопаленным боком. В котелке булькает ушица, и рыбный сладкий дух по всей поляне расползается.

У меня сразу в животе заурчало.

Над котелком Кирей сидит с длинною ложкою деревянной. За его плечами – Еська с Елисеем, без ложек, зато, надо думать, с советами премудрыми, потому как на веку своем я усвоила, что без премудростев ушицу не сварить, выйдет обыкновенный рыбный суп.

Егор на лапнике прилег, под голову седло сунул, в небо пялится.

Думу думает, и по лицу егоному понятно, что дума сия про судьбу всегойнего мира, не иначе.

Емелька ложечку стругает. И во всем этом пейзажу такая благость, что ажно слеза навернулася. Сидят, родненькие, нас ждут.

- Дядько, - Егор глаз приоткрыл, из дум выползаючи, - ехали б вы, куда ехали.

- Ишь, разговорился! – дед Михей кобылку-то придержал и с телеги соскочил с нестарческой прытью.