Хозяйка Серых земель: Капкан на волкодлака

Как есть дурень, потому что темнота живая… она прячет… кого?

Кого-то, кто пролил кровь.

…пусть это будет животное…

…кошка…

…или даже лошадь… лошадь, конечно, жаль, но… лошадь – все ж не человек… пусть это будет всего лишь животное…

Яцек сопел.

И значит, не отступит…

- Тут свечи есть, - сказал он, наконец. – У дверей лежат.

- Неси.

Принес. Толстые сальные, перевязанные черной ниткой, с острыми фитилями и оплавленными боками. Свечи хранились в холстине, которую Яцек держал во второй руке, явно не зная, что с ней сделать: выкинуть или погодить.

- Дай сюда, - Себастьян нить разрезал когтем. – Держи в руке. Да оставь ты палаш в покое, тоже мне, грозный воитель выискался…

…и не поможет палаш.

…если вдруг Лихо, то не поможет… напротив, только хуже будет.

- Положи его здесь, - попросил Себастьян.

- Но…

- Или положи, или убирайся!

Все ж таки сорвался, не со зла, единственно – от страха, и за него, молодого, не способного поверить, что и молодые умирают. Небось, кажется, вся жизнь впереди и ничего-то плохого с ним, с Яцеком Вевельским произойти не может… и за Лихо, с которым плохое уже произошло, а Себастьян сие пропустил.

Решил, что будто бы прошлогодние игры закончились.

Яцек прислонил палаш к деннику.

А лощади-то успокоились, не то устали бояться, не то почуяли людей. Груцают копытами по настилу, всхрапывают тревожно… и вздыхает кто-то совсем рядом, да так, что волосы на затылке шевелятся.

- Яцек, - Себастьян переложил свечу в левую руку, - ежели ты мне этак в шею дышать будешь, то вскоре одним братом у тебя меньше станет.

- Почему?

- Потому что сердце у меня не железное, а нервы и подавно.

Узкий проход.

Темные двери с латунными табличками.

И отцовский Вулкан пытается просунуть морду сквозь прутья. В темноте глаза его влажно поблескивают, будто бы жеребец то ли плакал, то ли вот-вот заплачет…

…тяжеловоз Ковыля бьет копытом по настилу. Мерно. Глухо.

И вновь звук искажается, мерещится, будто бы не Ковыля это, но некто идет по Себастьяновому следу, переступает коваными ногами.

Догоняет.

Нервишки шалят.

Этак и сомлеть недолго, как оно нервической барышне подобает, а ведь говорил Евстафий Елисеевич, любимый начальник, что следует Себастьяну отпуск взять. А все работа-работа… как ее оставишь, когда кажется, что никто-то другой с этаю работой и не управится… тщеславие все, тщеславие… боком выходит.

Запах крови сделался резким, на него желудок Себастьянов отозвался ноющей болью, а рот слюной переполнился. Пришлось сплевывать.