Внучка берендеева: Второй семестр

И с Ильюшей словом перемолвиться надобно будет. Знает ли он про сестрицу?

А если знает, отчего молчит?

Снилися мне волки, косматые, что овцы саксонские. И космы были не простые, кудельками. Я волков вычесывала да приговаривала, что ныне всем навяжу носков…

Жуть.

Глава 9. О царевиче Елисее

Глава 9. О царевиче Елисее

…волчьим бегом, рысьим скоком…

…он видел себя волком во снах. И потому каждый раз, пробуждаясь, долго лежал, не в силах справиться с человеческим телом, которое казалось слабым.

Никчемным.

Он наново привыкал к нему, к режущей глаза яркости красок, которая не в силах была заменить многоцветья ароматов.

Большой.

Безымянный.

Мизинец.

Еще средний… и тот, чье название упорно вылетало из головы. А он лежал и пытался, с названием проще чем с именем. Его пришлось отдать. Ему подарили другое, и дед сказал, что так надо. Поэтому он привыкал.

Брату приходилось легче.

Брат был человеком. И это злило, порой доводя до исступления. Потом ярость отступала, сменяясь глухою волчьей тоской… потом… потом луна шла на спад, и он возвращался.

Приливы.

Отливы. Как учил тот старец, которому он перервал бы горло… премудрый… умелый… милостью Божини запереть проклятую сущность. Он создал этот ошейник из слов и жреческих заклятий, снять которые и магик не сумеет.

Он разорвал душу пополам, привязав ее к брату. И дав половину взамен.

И сказал еще:

- Нет привязи крепче, нежели любовь…

Он думал, что Елисей спит…

Ошибся.

Дважды.

Теперь Елисею хотелось убить и брата. Не всегда, только на полнолуние, когда кольцо вокруг сердца ослабевало, когда зов луны делался слышен наяву, и казалось, что стоит поддаться, самую малость поддаться, и он сумеет разорвать привязь.

Ерема тоже чувствовал и не отходил ни на шаг. Злил этим постоянным приглядом, заботой навязчивою, беспокойством… если убить его, глядишь, станет легче.

Быть может, и оборвется привязь, созданная из сплетенных душ.

И с каждым циклом желание лишь росло.

Нынешняя луна позвала задолго до того, как, округлившаяся, поплывшая боками, повисла над городом. И голос ее, обманчивый, проник во сны, наполнил их запахами, памятью.

В той памяти не было места дому.

Матери… Елисей помнил ее запах, но не лицо… деду… в ней был смрад горящего дома и острый яркий аромат крови. Тогда, на заднем дворе, в поленнице, верно, и проснулась его вторая сущность.