Царевна, спецназ и царский указ

И надо же было так попасть впросак!

Из редких встреч в детстве Елисей запомнил только боевитую и вечно задиравшую его Алевтину. А когда уже взрослый королевич зачастил в Тридевятое по заданию отца, Наина училась в академии. Так что встретиться с ней ему довелось лишь когда она заняла уже место регента.

Ну да, у него самого в академии были лекции и по новейшей истории, и по текущей политической ситуации в разных странах, но казались они до того скучными, что всерьез их слушать было невозможно. А нарочно полюбопытствовать, что там в семье любимой творится, как-то не приходило в голову.

Не до того было! Мысли королевича были возвышенны, и чужие семейные дрязги и вопросы наследования никак его не интересовали.

А потому он, как многие, наивно полагал Наину вдовствующей царицей-мачехой. И сильно удивился, увидев молодое лицо и стройный стан. И попытался сделать комплимент – корявенький и неловкий (дипломатия никогда не была его сильной стороной), но комплимент же!

– Вы – царица? – вырвалось у него пораженное вопреки всем церемониям и протоколам.

– Не может быть! То есть… я хотел сказать – вы прекрасно сохранились!

Невозмутимое лицо Наины в этот миг будто чуть переменилось, а губы плотнее сжались. А вот посла Тридесятого, который только что представил правительнице наследника своего королевства, казалось, хватит удар. На его морщинистой физиономии написан был откровенный ужас. Увы, этикет не дозволял ему одергивать королевича.

Зато присутствовавшая тут же Алевтина откровенно веселилась.

Любимая его, как и сам Елисей, так и не освоила науку сдерживать эмоции, и явно готова была расхохотаться в голос.

– О да, – прошипела тогда Наина. – В нашем царстве превосходные бальзамировщики.

И снова увы – сарказма в ее ледяном голосе Елисей не уловил, и продолжал гнуть свою линию. Ведь с Алевтиной у него давно все сговорено! Да визит неофициальный. Считай, семья, все свои.

– Вы позволите называть вас матушкой? – почтительно задал он вопрос, после которого Наина вдруг побагровела, а затем побелела.

А Алевтина, все же не сдержавшись, зажала рукой рот. Тем не менее, ее сдавленное хихиканье в тишине тронного зала прозвучало необычайно громко.

Шептались потом, будто правительница, запершись одна в своей комнате, вопила:

– Матушка! Нет, ты это слышала – матушка!

И кто-то будто бы хохотал в ответ, твердя сквозь смех о перспективном женихе.

А Алевтина еще и похвалила его тогда за “выдумку”. И, сказывали, даже дразнила после сестрицу “матушкой”.