Очень Страшный Властелин

Кстати, на них Люба была со светлыми волосами (воплощал по описаниям домового), без дыры в животе, с осознанным взглядом и тёплой улыбкой — вполне себе приятной наружности получилась. По словам домового, такой она была раньше, до, как ни странно, смерти. В подробности пока не вникал.

— Ты доволен? — осмотрел я его хоромы.

— Когда мне уважаемый Роман, Страшный, рассказывал про «хрущёвку», я думал, что меня заставят жить на дереве, — было видно, как заулыбался домовик сквозь волосы. — А тут такая красота! Только печки не хватает…

— Если будешь хорошо себя вести — воплощу тебе печку, — успокоил я довольного духа.

Вопрос с едой, в принципе, решаем: буду отлавливать ужасы и время от времени кормить своих ужасов. Если твари не спешат развиваться или рисковать своим существованием, то есть им нужно не так часто (тут оно как — чем сильнее ужас, тем дольше сможет просуществовать без еды, что удобно), иначе человечество было бы уже уничтожено. Возможно, начну отлавливать по чуть-чуть души животных, хотя, как я слышал от Чертилы, им это не очень подходит.

М-да, видение мира Витеньки меняется, кажется, всё больше с каждым годом, хотя в эмоциональном плане особых изменений не чувствую, а уж тем более не замечаю.

— Дык, буду, обязательно буду! — закивал домовой. — Не сомневайтесь!

— Я к тебе пришёл по другому вопросу, — решил перейти к делу. — Подвал. Что в нём?

Домовому, казалось, дали пощечину, побрили налысо, а потом кучкой избили монтировками, в конце ещё и на лицо плюнув.

— З-значит, вы видите с-секрет Любоньки? — перешёл он на шепот.

Я нахмурился. Разве домовой не видит?

— Что ты имеешь в виду?

— Я не вижу подвала, Злой. В него могла спуститься лишь Любонька при жизни, а потом её отравили и она умерла, по шутке судьбы став ужасом… — совсем погрустнел домовой.

— Кем была твоя жена? — нахмурился ещё больше.

Какие страсти тут происходят. Получается, черви в животе — это восприятие Любы того, что с ней произошло? Неплохо на ней оно так отпечаталось, конечно.

— Говорящей, Страшный, говорящей, да не простой, а могущественной говорящей, — аж приосанился от гордости домовой.