Голос Стаи

Сорока перелетела с дальнего дерева на то, под которым сидела Лола со своим новым знакомым. Тем временем, парк немного оживился. Сначала по аллее неспешно прошла женщина, толкая перед собой коляску с двойняшками, вслед за ней в парк зашел парень со скейтом. И еще минут через пятнадцать мужичок явно бомжеватой наружности прикорнул на соседней лавке. Лола тут же как смогла описала каждого из них. Коротко и ёмко. Девушка пыталась посмотреть, что же рисует странный дед, но его крупные морщинистые руки закрывали обзор.

Необъяснимое чувство тревожности все еще царапалось где-то под лопаткой, но Лоле был интересен этот необычный человек, а зеленый парк и яркое, почти летнее солнце не давали и шанса появится хоть какой-то опасности.

Лола знала, что склонна к тревожности, поэтому проигнорировала внезапный внутренний порыв сорваться и оказаться подальше отсюда.

Сорока тем временем осмелела настолько, что спустилась на нижнюю ветку. Лола разрывалась между нею и записной книжкой деда.

Красивая, вдвое крупнее любой другой сороки, которую когда-либо видела Лола, с белоснежными боками и длинным переливчатым хвостом.

«Может её здесь подкармливают?» — подумала она и вытащила руки из карманов, показывая птице пустые ладони. Лоле всегда нравились сороки. И вороны, и галки. Воронов она, конечно, никогда не видела, всё же это лесная птица, но заочно симпатизировала и им тоже.

— Вот, — старик отвлек Лолу от сороки.

Девушка обернулась к нему и восхищенно выдохнула. На полосатой страничке ежедневника красовался простой, но очень точный и живой рисунок парка. Линии отточенными взмахами создавали и фонтан, и кусты, и деревья. И даже виднеющийся за зданиями многоэтажек купол дворца культуры.

— Но ка-ак??! — удивлению Лолы не было предела. Она иногда пыталась рисовать, но ей никогда не удавалось это так хорошо, как слепому художнику.

— Фотографическая память, — пояснил Гена-Евгений. — Я ослеп всего десять лет назад.

Лоле стало жаль старика. Лишиться зрения, да еще и такому талантливому художнику, ужасно. Врагу не пожелаешь. Но сказала она только:

— Жаль. Очень. Красиво.

— Я ни о чем не жалею, — улыбнулся старик и, закрыв записную книжку, положил ее рядом на скамью. — Я прожил длинную, хорошую жизнь. У меня была и крепкая семья, любимая жена, и настоящие друзья.