Гранатовый сок

Мне привиделось, как она осмотрела повязку, проверила температуру, посидела немного рядом на краешке кровати, а потом… потом она будто бы склонилась надо мной, чтобы меня поцеловать. Но тут я мотнул головой и мягко отстранил её:

– Не надо. Не хочу так, – пробормотал я заплетающимся языком. – Если ты меня когда‑нибудь и поцелуешь, то я хочу быть в сознании в этот момент…

Ничего не ответив, она встала, шагнула назад и словно исчезла. Растворилась в воздухе. А я до утра так и промучился вопросом о том, что было такое – реальность или моя больная галлюцинация.

* * *

К полудню мне ощутимо полегчало. Я даже смог встать и дойти до холодильника, чтобы выпить ещё пару литров крови.

– Аппетит проснулся, это хорошо, – мурлыкнула, завидев меня, Илона. – Надо передать многоуважаемому хирургу, что пациент у неё идёт на поправку. А то, кажется, она всю ночь переживала и даже не сомкнула своих глазок.

– Она не выходила ещё?

– Неа.

– Может, всё‑таки уснула. Не тревожь её, пожалуйста.

Во дворе было спокойно и пусто. С чистого синего неба светило солнце, чирикали птички в кронах деревьев, зеленела трава. Всё как обычно. Никакого намёка на тот ахтунг, который разворачивался здесь вчера. Только побитые грифоны осуждающе смотрели на меня с пьедесталов, и Штефан печально сидел на скамеечке в своей оранжерее – вернее, в том, что от неё осталось – посреди разбитого стекла и поломанных, увядших роз. Почему‑то, он до сих пор так ни одну из них и не оживил.

– Грустишь? – спросил я, подойдя к нему и присев рядом. – Прости, я не хотел тут всё поломать… Я… я сегодня же попытаюсь найти мастеров, которые вставят новые стёкла и приведут в порядок оранжереи. Можно даже новые цветы засадить, если ты устал воскрешать…

– Не в этом дело, Гриша, – Штефан мотнул кудрями и слабо улыбнулся. – Да, я грущу, но не поэтому.

– А что случилось?

– Вы со Стеллой такие милые, – внезапно он сменил тему. – Такие прикольные.

Я промолчал, не зная, что ответить.

– У меня тоже когда‑то была девушка, – внезапно добавил он шёпотом, будто бы сам боялся своего голоса и этих слов. – Это было так давно, что я уже и не помню ничего. Ни её имени, ни голоса, ни глаз. Всё будто бы стёрто. Но почему‑то я уверен, что мы тоже вели себя так смешно – прямо как вы. Стеснялись признаться, смущались, притворялись гордыми… Я упустил это время. Мы не смогли быть вместе. Я потерял её.