Зелёное время волхва Пинчикрякова

Перья его приобретают ровный, свежий, ярко-сизый окрас и перламутровый отблеск; лапы излучают чистый, соломенно-жёлтый цвет, словно старые убрали, новые приставили; широким богатым веером распускается хвост; необъяснимо меняются пропорции, появляется какая-то не по-голубиному благородная грация; меняется само выражение его круглых, вечно бестолковых глаз – они становятся осмысленными и даже глубокими!

– Холёная птица, – довольно улыбается Пинчикряков.

Игорь некоторое время смотрит на голубя молча, а потом вдруг, так же потерянно, спрашивает:

– А может быть, это уже и не он?

– Может, – моментально соглашается Пинчикряков.

Может, и не он. Может, это лучше чем он, смекаешь?

Игорь взъерошивает мокрые волосы и вдруг – тянет руку и едва не касается плеча Пинчикрякова!

– Ты знаешь ли что, Игорёк? – с чувством спрашивает волхв, успевая отпрыгнуть чисто горный козёл. – Ты не делай-ка новых ошибок. Тебе уже понаделанных хватает.

По коже Игоря проносится стая мурашек.

– Скажи себе стоп! – повелевает старик.

Игорь готов поклясться, что на долю секунду рядом со стариковским лицом вспыхивает оскаленная собачья морда.

– Если Пинчикряков обещает помочь, он помогает. А тебе я пообещал, – уже без пафоса, даже как-то буднично напоминает старик. Игорь ничего не отвечает, но больше не дёргается. Идеальный голубь, словно слушать больше нечего, взмывает в моросящий верх.

***

– Тут-тук! Пришёл должник, принёс долг! Не люблю быть должным. – Игорь лучезарно улыбается, любуясь новенькой блестящей десяткой в своей вытянутой руке.

Рукой он тоже любуется – царапины затянулись, от них остались только еле-заметные, похожие на розовые тени, дорожки.

Чернявая продавщица прекращает переставлять кетчупы и чили, оборачивается, как всегда молча поднимает на него глаза и... замирает.

Ещё несколько секунд он тянет монету, потом, щёлкнув языком, бросает её на прилавок. Десятунчик катится, пока не исчезает из поля зрения где-то за весами, а Ясмина всё стоит замерев.

Она смотрит долгим, очень долгим, странным взглядом.

Смотрит с таким выражением... Внезапно Игорь начинает распознавать это выражение, вспоминать, как оно называется: прохладное сочувствие... холодная жалость... сожаление!

– Белый снег сияет светом, чёрные глаза. Осень обернётся летом, чёрные глаза, – напевает он, посмеиваясь. Как раз сейчас ему абсолютно не понятно, как можно сожалеть о чём- или о ком-либо.

Он выходит в беспощадное солнце, какое никто не ожидал с утра, но вот, распогодилось, и как. Всё сияет.