Вне памяти

Ветер, шаловливый и сухой, безжизненный, идущий из Ершалима, поднимает мелкий-мелкий песок, осыпает им наши утомлённые бегством лица; мы стоим на перекрёстке наших судеб, последнем месте, где наши пути едины, поскольку дальше — я знаю это, чувствую уколами тысяч иголок, слышу в ночных песнях — каждый из нас отправится в одиночестве, с неподъёмной ношей мучительных воспоминаний, преследуемые, отвергнутые из круговорота устоявшейся столетиями жизни высокомерных ханнауд; и если Големотворцу всё равно, у полукровки нет такой тесной связи с Народом Двенадцати Колен Святых и Двух Отверженных, то для меня это всё равно что крах и забвение: мне никогда более не вернуться в семьи моего колена, не ходить по жухлой траве у слабенького родника, не облачаться в церемониальные целительские одеяния — когда наступает светлый праздник Шикхур, мои ласковые руки извлекают из сухих трав, коими полны наши хранилища одеяний, белую-белую ткань, расшитую солнечными нитками, и я облачаюсь в неё, бережно опутываю себя самыми чистыми одеяниями, чтобы выйти с другими целителями на жаркие улочки всех селений ханнауд… Этого никогда не будет более, и сухая слеза катится по моей щеке; я оплакиваю сбывшееся и не думаю, что ветер крепчает, поднимается ненасытная буря, которая легко поглотит двух потерянных путников, ищущих спасения и бегущих от предначертанной им традициями и обычаями судьбы.

Големотворец мягко берёт меня за руку своими иссушенными пальцами и мягко увлекает за собой; я бреду за ним, как в тумане, и беззвучно разеваю рот, глотая один и тот же вопрос: почему нельзя создать голема, который укроет нас, уведёт, защитит; пасмурная ткань, укрывшая нас и спасшая, бьётся на ветру, немо отвечая — плакальщикам не к лицу защита исконным искусством ханнауд, ибо что есть плач, как не живые страдания…

Мы успеваем дойти до умершей поколения назад смоковницы, и Големотворец наскоро возводит убежище-голема.

В неизвестность.

— Совсем не знаю, где начать поиски, — печально говорит Големотворец, обхватив колени.

— А если вспомнить имена, которые называл Отец? — предлагаю я, рисуя по мелкому песку в нашем убежище обломком ветки. Выходят странные картины, и я силюсь увидеть в них предзнаменования грядущего, но тщетно: мои силы отличны от сил моих акх, продолжателей дела отца.