Хирургическое вмешательство

Разработки одалживает, — беспокойно говорила Аннаэр; в глазах ее крупицами золота поблескивали отражения фонарей. — Помогает… ведь Эрик Юрьевич такой человек, он не любит, когда его от работы отрывают, а они ведь отрывают…

— Он же сказал, — нехотя напомнил Даниль. — У него эксперимент какой-то. Он на них системы тестирует.

— Да… — прошептала Аня задумчиво. — Он ничего не рассказывает…

Даниль помолчал. Ему хотелось курить — и не хотелось, потому что до злости напоминало Лаунхоффера, чтоб ему вместе с его зверинцем настал нагло копированный Великий Пес… хотя Ящер способен выгулять того Пса на поводке… увы.

— Аня, — отчаянно сказал Даниль. — Ну объясни мне, наконец, зачем тебе Лаунхоффер?

— То есть как — зачем? — голос ее стал жестче.

— Ты им одержима, — тоскливо сказал он, не глядя в ее сторону. — Ты… как сумасшедшая. А ему на тебя наплевать, он вообще отморозок и псих. Он же никогда никому в жизни добра не делал, а ты на него… прямо молишься.

Он думал, что Аннаэр, услышав его мысли высказанными прямо, зашипит, даст злую отповедь или просто обидится и молча уйдет через точки, решив прекратить и то подобие приятельства, которое между ними было. Но дальше умалчивать и искать тонкие подходы было невозможно, казалось, лучше уж сказать ей гадость и оборвать все разом.

Аннаэр засмеялась.

Смех был ласковый и с нотой доброго превосходства.

Мрачная Девочка и улыбалась-то два раза в год уголком губ, так что Даниль поперхнулся и воззрился на А.

— Во-первых, — мягко сказала она, — ему на меня не наплевать, и я это знаю точно. Во-вторых, он делает добро. Очень большое, Даня, настолько, что ты и представить не можешь. Он… на самом деле очень хороший человек, Эрик Юрьевич. А ты смешной, что судишь о людях, ничего о них не зная.

Сергиевский почувствовал себя идиотом.

— Ага, — угрюмо сказал он, — выходит из дому по ночам и тайно причиняет добро.

Аня вздохнула. С ее лица еще не исчезла улыбка, и оттого в сумерках и электрическом зыбком свете она была необыкновенно хороша собой.

— Я никому не говорила, потому что в такое никто не поверит, — сказал она. — Но ты, наверное, поймешь.

— Что?

— Дань, — она подняла сияющие глаза; лицо казалось фарфоровым. — Четыре года назад… у меня умерла мама.