Хирургическое вмешательство

…Тонкие тела двух аспирантов не принимали естественной формы; Аня вначале стала ярким золотым контуром посреди сиренево-серого вихря, а потом превратилась практически в саму себя. Даниль помахал ей рукой и пальцами зачесал назад волосы: странноватое и приятное было ощущение — прикасаться к ненастоящей плоти.

— Куда пойдем? — с улыбкой спросил он, когда Аннаэр подошла; марку Мрачной Девочки она держала по-прежнему, но вид все-таки имела довольный.

— К институту, конечно, — строго сообщила та. — Только…

— Что?

— Давай полетим, — и смутилась.

— А почему же по крышам не любишь? — удивился Даниль.

— А что в них хорошего, в крышах? — Аня запрокинула голову, прищурившись туда, где, словно медленные молнии, свивались мысли великого стихийного бога, и прошептала: — Я люблю — небо…

Он хотел взять ее за руку, но Аннаэр слишком хорошо контролировала остаточную память; она не пыталась летать как птица и летала как человек — полностью расслабившись, уронив руки вдоль тела и управляя движением с помощью одного разума.

Даниль вздохнул иллюзорными легкими.

В тонком мире не было зданий — лишь измененные формы Матьземли. Не было деревьев — только мыслящее тело ее дочери, стихийного божества растительности. Это был мир душ, разумов и сознаний, и все же найти в нем здание МГИТТ, равно как и любого другого Института тонкого тела в другой стране, не составляло труда.

Там прекращалась аналогия.

В природе не было аналогии тому, кем становились человеческие существа, полностью овладевшие собственными возможностями.

Они поднялись над крышами; стало светлей и легче. Внизу едва колыхался лик Матьземли, прозрачные облака аур живых существ наполняли пространство и перемещались, напоминая течения в океане. Неботец сиял в вышине.

— Ань, — сказал Даниль, оглядевшись, — а ты не знаешь, что это там такое?

— Где?

— Вон. Ну видишь? Нестабильность локальная в стихии, на карусель по модели смахивает…

Аннаэр открыла глаза.

— Я вижу, что Эрика Юрьевича самолет уже приземлился. — В ее голосе прозвучало невероятное облегчение. — Смотри! Да не там! На севере!

Даниль, напротив, испытал необычайно острый облом и напряг. Эрдманн так и засветилась, а поскольку она находилась в чистой форме, то засветилась вполне зримо, и это внушало грусть: лететь рядом с лучистым солнцем, которое радовалось исключительно тому, что сейчас покажет научному руководителю свою диссертацию.