Хирургическое вмешательство

От нее шли каналы к более мощным центрам, накопленное отправлялось по цепи дальше, звено за звеном, чтобы завершить путь в главном храме и достаться, наконец, божеству. Сейчас божество находилось рядом, кумир должен был временно стать основным — пусть не для всей страны, но по крайней мере для всей области — и отдать силы непосредственно Женю.

Этого не происходило.

Ксе сосредоточенно разглядывал стол — разводы «под мрамор» на пластмассовой белесой столешнице, солонка, салфетница, пельмени в тарелке.

…Обелиск никоим образом не имел собственной воли.

— Это что за фигня?! — едва слышно, с предельным изумлением повторил Жень. Пальцы его судорожно впились в край непокрытого стола.

— Не знаю, — честно сказал Ксе. — Но мне это не нравится.

— А уж мне-то как не нравится! — прошипел Жень, сверкая глазами.

Ксе вздохнул.

— Давай есть, — сказал он. — Потом подумаем.

— Это все верховный, — злобно цедил подросток, орудуя ложкой. — Он, сука, хитрый! Ну да, подыхать-то не хочется, они там какую-то хрень придумали…

— Тише, — урезонивал его Ксе, — тише. Услышат же.

— Ну и плевать! — повысил голос Жень, и Ксе понял, что он действительно выбит из колеи — обычно бог войны куда лучше себя контролировал.

— Успокойся, — сказал жрец. — Тут надо понять, что случилось. А через крик точно ничего не поймешь.

— Блин, Ксе! — Жень даже ложку бросил от огорчения. — Ты не понимаешь! Ты… ты же человек, ты всегда был… тем, каких много. У кого много… блин, у тебя всегда были варианты. Пойти туда, не пойти сюда, сделать или не сделать, стать тем или этим, а потом передумать. А у меня нет вариантов! Я… блин, как Лья сказал — отвлеченное понятие. У меня нет больше ничего.

У мальчишки слезы на глаза наворачивались, и сердце Ксе заныло.

— Тшшш, — он понизил голос до шепота. — Разберемся. Главное, что мы сейчас узнали, а не позже. Я Деду позвоню — он обещал, что поможет, если беда. Дед теть-Шуре позвонит, а она все выяснит. Ну, спокойно, держи себя в руках, солдат…

Жень хлюпнул носом.

— Ксе, — с благодарностью сказал он. — Ты извини. Ты самый лучший.