Огонь сильнее мрака

Потому и не чувствовал боли, когда гладил обидчивых недотрог-кошек или валял по земле добродушных псов, разметавших по воздуху лапы. За любое же прикосновение к человеку приходилось расплачиваться мигренью. От этого могла немного помочь привычка носить, не снимая, перчатки. От этого неплохо спасала профессия сыщика – любой человек инстинктивно старается держаться от сыщика подальше. Но лучше всего от мигреней помогало одиночество…

Кто-то зашаркал ногами, закашлял, сплюнул. Из-за кустов выдвинулся старик-хозяин, сухопарый и долговязый; выше пояса он был гол, на впалой загорелой груди пробивался редкий сивый волос.

– Покой, – сказал Репейник.

Старик кивнул.

Джон знал, что надо первому начать разговор, знал и то, с чего полагается начинать такие разговоры. Но он совершенно растерял все заготовленные фразы. К тому же, мешала сосредоточиться боль в голове… Старик смотрел на него, солнце жарило с безоблачного неба, и ужасно хотелось пить.

– У вас воды не будет? – спросил вдруг Джон. – Жажда замучила.

Хозяин опять кивнул. Шаркая ногами в раздрызганных ботинках, он развернулся и скрылся в доме.

Репейник окинул взглядом двор. Здесь жили плохо. Не бедно – потому что сновали под ногами серенькие куры, висел над колодцем, тускло светя медью, паровой насос, да и дом был двухэтажный, каменный – а просто неустроенно, грязно. Наличники лет двадцать никто не красил, кладка вокруг колодца местами обвалилась, труба на крыше стояла косо и была чёрной от жирной копоти.

Пёс утратил к Джону интерес, зевнул с прискуливанием, развернулся и побрел, не оглядываясь, прочь.

Скрипнула на несмазанных петлях дверь. Репейник обернулся: старик шёл к нему со стаканом воды.

– Спасибо, – сказал Джон, принял стакан и залпом выпил, ощутив затхлый вкус. Вода, однако, была холодная, и от этого стало легче голове.

– Пойдем уж, – сказал хозяин. – Потолкуем, раз пришёл.

Репейник вслед за стариком перешагнул порог дома. Внутри царил полумрак, было душно, воздух пах лекарствами и прелыми тряпками. Из тесной прихожей вышли в кухню, просторную, с большим столом и целым взводом узких высоких шкафчиков вдоль стены. Здесь было так же темно, как в прихожей: маленькое окно закрывала плотная занавеска, сквозь которую дневной свет проникал, словно испачкавшись и оттого потускнев.