Время, беги!

Уже оттуда раздался ее голос – не надломленный, только с трещинками от слез: 

- Ты сам толком не знаешь, что говоришь. Время играет с тобой. Приди уже в себя, к ужину жду. 

Мама вышла, притворив дверь. Лум уронил голову на руки. Зачем ему сейчас вот это ее прощение? Еще одну гирю повесила на шею, а он уже и так не знал, как двинуться. Вот зачем все это придумано во взрослой жизни – семья, друзья, любовь. Чтобы не дергались лишний раз. Были нормальными. Обыкновенными. 

Пальцы заскользили по столу, остановившись на ребрах синхро.

Замерли. 

Так, ужин, значит. И что они там собираются ему сказать? Чтобы не. Не забрасывал учебу, не запирался, не усердствовал с изобретениями… нет, вообще чтобы не трогал. Не странничал. Вычеркни себя и соответствуй. И что на это все можно ответить? 

Лум сейчас будто раздвоился. Он знал, что сказал бы, почти слышал свои сердитые слова и звон вилок – и понимал, что не будет спорить. Он согласится. 

Когда через полчаса Лум вышел из комнаты, в пальцах стоял странный зуд.

За это время он переписал сообщения – все тот же холодный голос выдавал слова потоком, правильные, выверенные, четкие. И сомневаться он больше не будет. Тот, кому сообщение все-таки ушло, не подведет.

Жаль только, Мнемо никак не взять с собой. Мнемо и дом, дом и семья, семья и время – все соединено, звено за звеном. 

Может, выпасть из этой цепи – и есть ответ? 

И ужасно жаль, что так и не поговорил нормально с мамой, и теперь уже это некогда будет сделать. Ведь всё хотел узнать – что она думала тогда, прямо в Час Семьи, найти с помощью синхро, как все исправить, что предпринять? И сам, увлекшись дурацкими придирками и выяснениями, все упустил.

 

В кухне, когда он вошел, было светло и тихо. Лум взял хлеб и принялся его аккуратно нарезать, потом занялся маслом. Мама только кивнула, отец прошел к столу за его спиной. Лум медленно разложил бутерброды и вилки и только тогда сел за стол, сам себе молча удивляясь.

- Как… хм-хм… прошел день? 

Голос у Лума был совсем хриплый, взгляд не отрывался от тарелки.

Он и сам понимал, что хуже быть не может – то есть, это пока до него не дошло, что, в общем, он задал типично «родительский» вопрос. Своим родителям. 

Отец посмотрел на супругу, сидевшую за другим концом небольшого прямоугольного стола. Эрия вернула долгий взгляд. Лум почувствовал, как заныла напряженная спина. Как будто они знали, что он задумал, что мог бы сказать, если бы решился. Но знать они не могли.