Сестра печали любовь

Ему было все равно, где и у кого он почерпнет силы. И к каким последствиям для источника это приведет. Главное – обладать, напитаться самому, все остальное вторично.

Сила Гектору нужна была только для подавления и принуждения.

Сострадание? Вот уж нет!

Только холодный расчет и продвижение к личной цели.

Так воспринимала Кумбарского Тамара, так раскрылась и виделась ей его внутренняя сущность. И Гектор подтверждал ее о себе прозрение.

Он вновь потряс книгой – он все время ей потрясал, будто не мог поверить, что гримуар находится в его руках – и, раскрыв там, где держал закладку, пристроил ее рядом с головой Тамары.

Потом он принес еще свечи, расставил их вокруг нее на ложе, по большей части в изголовье, и зажег их все. Достав из-за пазухи кусок плотного пергамента с начертанным на нем еще одним знаком, он продемонстрировал его Тамаре и счел нужным пояснить:

– А сие, как вы могли бы догадаться, кабы были б в курсе дела, есть тайная печать Соломона, написанная на чистом пергаменте кровью черного петуха, не имевшего связи с курами.

– Бедный петух, – посочувствовала кочету Тамара, и порадовалась, что хотя бы может разговаривать. И иронизировать. И спросила: – А печать что, сам Соломон начертил?

– Нет, зачем же, мной лично начертана, – обиделся немного Гектор. – Между прочим, достать пергамент, заметьте, чистый, а также соблюсти другие условия было довольно непросто. А вы шутить изволите? Освоились, стало быть? Что ж, это похвально.

Пергамент Кумбарский также положил в изголовье.

Потом он опять пропал из виду, но вскоре появился с дымящейся курильницей в руках. Ей он придавил пергамент, помеченный кровью черного петуха. Дым благовоний показался Тамаре удушливым, ей и так не хватало воздуха. Сердце глухо билось в груди, ему было тесно и тяжко.

Гектор оглядел место действия, проверил, все ли готово к ритуалу. Видно, показалось ему, что все в порядке, он удовлетворенно потер руками. Было заметно, как он упивался своей новой ролью, и что его буквально поколачивала дрожь от нетерпения начать.

– Что ж, можем приступать! – возвестил он. – Время!

Сделав строгое и торжественное лицо, он нахмурился и, неожиданно, облизнулся. Потом потянулся обеими руками и с нескрываемым благоговением взял гримуар. Еще раз облизнулся и принялся читать. Он старался произносить текст торжественно, как бы делал это драматический артист, однако получалось весьма сбивчиво, надо сказать, и местами слишком уж неразборчиво.