Лицом к своей тени

Если удастся, я сама поговорю с Георгием… Кстати, совсем забыла: чай ещё остался, а если кто-нибудь доберётся до кухни, он будет вознаграждён отменным черничным пудингом – мой рецепт времён фокстрота «Котёнок на клавишах»... 

Пудинг отчего-то не катит. Ты стремительно моешь посуду, недоверчиво косясь на предназначенный для этого агрегат, потом смотришь в мерцающую заоконную темень с высоты шестнадцатого этажа. Надо было, однако, так вляпаться. Осталось ли что вообще от тебя той, недельной давности милой девочки Оли, или она похоронена под грудой непонятных, и большей частью недобрых чудес? Что там с сердцем, ау? 

А сердце стучит ровно и даже чуть заторможенно.

Когда ты открываешь очередную витражную дверь (сцена из Гойи, если не ошибаешься, что-то из «Каприччос»), ты хладнокровна, как никогда.

Тем сильнее удар. Сильма стоит в центре комнатки, отведённой вам под спальню – широкая и даже на вид мягчайшая кровать, дубовые панели, смотрящиеся в зеркальную стену зеленоватые бра.

.. Она не видит тебя, она смотрит в то же зеркало; смотрит, медленно сматывая тюрбан. Тебе хочется закричать в голос, броситься на кого-нибудь с кулаками, ткнуться лицом в ковёр – поздно. Под полотенцем голова её, опоясанная полоской бинта, гордо вскинута, и светящиеся чистотой, пламенеющие спектральным сиянием волосы не достают даже до плеч. 

Вот чем ещё она занималась в ванной... Да, там были ножницы и стайлер. И кровь с копотью на волосах, и волной накрывшее одиночество, и замкнутый в работу, привычно, едва не дежурно заботливый Карачун, и грохот стрельбы вокруг.

И страх пополам с болью. 

Но, чёрт побери, радугу нельзя стричь! Иди, смоделируй объём дождя! Господи, Сильма, солнце глупое... Ты обнимаешь её, как ресницы обнимают сон, ты тормошишь эти ускользающие плечи, ты сама себе кажешься девушкой из розового анимэ, когда с неведомой доселе тоской целуешь, попадая то в глаза, то в бинт, то в сухие тонкие губы. 

- ...Дура, родная, милая, какая же ты дура.

.. 

С неожиданной силой и страстью сплетаются ваши руки, ты боишься сперва быть неловкой – но невозможно быть неловкой с существом класса единорогов. Это ни на что не похоже, вы мерцаете и появляетесь в неверном свете бра, всхлип за всхлипом, следуя вспышкам под веками, сливаясь в одно, чтобы не потерять друг друга в ландшафте одеяла. Каждый следующий поцелуй пахнет иначе, и ты, ступень за ступенью, сходишь в шёлковое морозное забытьё.