Дарк

Я мысленно выругался, потеряв из виду золотые нити.

− Слышь, шнырь? Ты какого тут расселся? – продолжал сиплый, распаляясь.

Я открыл глаза и увидел перед собой двух мужчин в похожих спортивных костюмах. Сиплый оказался худосочным, с кривыми зубами и расползшейся по лицу серой щетиной. Второй – моложе, крепкий.

Смерив обоих тяжелым взглядом, я хмыкнул.

− Что-то не так? – спросил я.

− Че-е-е-? – протянул сиплый. – Тебе слова не давали! Ты в хату заехал, а разрешения не спросил. Такие шныри у нас у параши спят, ясно? Пока не зарядишь деньгами, там дрыхнуть и будешь, понял?

В подтверждение своих требований сиплый сплюнул.

Целился сиплый в меня, но промазал, смачный плевок шмякнулся рядом с моим ботинком. Второй мужик тут же набычился, показывая кто тут главный.

Я вздохнул. Очень не хотелось вставать и тревожить больную ногу…

Резким слитным движением я ударил сиплого в грудь. Схватил его нити и потянул, запутывая между собой. Сиплый взвыл и упал, приложившись лбом о спинку койки. Здоровяк бросился на меня, занес кулак для удара, но я оказался быстрее.

Отпустил нити сиплого и уклонился от удара. Левой рукой я успел черкануть здоровяка по груди, ударив по нитям словно по туго натянутым струнам. Я видел, как они задрожали от напряжения, после чего здоровяк повалился на сиплого сверху, кряхтя и хватаясь за шею, будто пытался скинуть удушающую петлю.

Ногу прострелило болью, да так, что я схватился за спинку кровати, чтобы не упасть рядом с этой парочкой.

В камеру влетели двое надзирателей, держа наготове шокеры и дубинки.

− Вы что суки устроили?! – рявкнул один из них и поддал пинка здоровяку. – Давай, Плесень, вали в свой угол! Ты тоже, Сиплый, проваливай! Скоро на зону опять переедешь, там права и будешь качать, а здесь нехрен бардак разводить!

Плесень и Сиплый неуклюже поднялись, примирительно подняли руки.

− Мы это, начальник, мы ничего, − пролепетал Сиплый с ехидной ухмылочкой.

− Давай-давай, вали. Знаю я твое «ничего», − нахмурился надзиратель.

Он повернулся ко мне и зло сказал:

− А ты, Торченко, еще раз полезешь на рожон, съедешь у меня в такую камеру, где этих милых людей будешь вспоминать с тоской и грустью.

Понял?

− Понял, − кивнул я.

Вечером принесли ужин – серую жидкую кашу с куском черствого хлеба и половинкой дурно пахнущей сосиски. Есть совсем не хотелось, так что к еде я даже не притронулся. К тому же вставать с койки было трудно − нога опять разболелась, а обезболивающего мне не дали, хоть и просил.