Время Крысолова

Такой же нежный, украшенный фиалками и дурацкими розочками прямоугольник картона, на котором серебряной вязью сообщалось, что начинающая эрлирангордская литераторша мона Пестель Марина нынче будет представлять свою книгу, получившую первую премию в конкурсе дамских романов «Анжелика», в помещении книжной лавки на улице Берута. И эта самая мона Пестель приглашает сердечно мессира – тут было оставлено место, в которое литераторша, надо полагать, собственноручно вписала имя Гая, а слово «мессир» зачеркнула и приписала сверху «милорда».

С понятиями о вежливости у литераторши все было в порядке.

— А вернисажи посудомоек я посещать не должен?

Секретарша оскорбленно молчала. Как будто эта мона Пестель была ее, по меньшей мере, родственницей.

Что-то в письме смущало. Беспокоило, как больной зуб, решивший затаиться, услыхав про грядущий визит к дантисту. Гай принялся вертеть конверт и так, и эдак. Наконец понял: почтового штемпеля, равно как и визы канцелярии Твиртове, нигде нет.

— Вы мне подсунули эту гадость? – спросил секретаршу Гай раздраженно, предчувствуя вслед за этим вопросом истерику с заламыванием рук и уверением в исключительной талантливости протеже.

— Это письмо оставил в вашей общественной приемной посетитель. Сегодня утром. Сказал, что вам любопытно будет. С точки зрения вопроса… минуту, милорд… — она перекинула в блокноте несколько страниц. – О, вот, нашла. С точки зрения вопроса о королевской легитимности, которая, как всем известно, дело кровавое.

***

Стоя на углу улицы Берута, неподалеку от входа в книжный магазин, Гай все пытался понять, зачем он понадобился Ковальскому – знаменитая фраза о королевской легитимности не оставляла простора для сомнений и догадок.

Способ, которым была назначена встреча, Гая не удивлял: а как еще должен поступить человек, находящийся под гласным надзором полиции и желающий при этом беседовать с магистром одного из ключевых государственных департаментов. Его удивляло другое. Они с Хальком никогда не были друзьями, скорее даже наоборот, и Гай прекрасно понимал, что он – последний человек, к которому Ковальский решил обратиться бы в трудной ситуации. Да он бы удавился скорее, чем попросил у Гая помощи… а Сорэн отчего-то был совершенно уверен, что речь идет именно о помощи.

Желто-зеленые шарики каштанов прыгали под ноги, раскалываясь высохшей кожурой, выпуская на брусчатку гладкие коричневые ядра. Жаркий ветер морщил и вздувал парусом натянутую над окнами магазинчика полосатую маркизу.