Колдун

Они не имеют связи с инферно, но как я успел понять — Тьма пронизывает все планы бытия. Поэтому чернокнижник может каким-то образом работать с преисподней. Не так как я или другой колдун, напрямую, а опосредованно.

— Хм, боюсь... — начинает он.

— Что угодно, старик, я готов на всё, можешь меня в жертву принести, потом диссертацию напишешь по этому поводу, — рычу на него, перебивая.

Он долго думает, морщится, когда я начинаю снова рычать, и говорит наконец.

— Вы создали связь между вами, очень криво, но признаться, для недоучки и слабосилка неплохо.

Я могу укрепить её, но это понесёт за собой необратимые изменения в вас, и в суккубе.

Вопросительно смотрю на него, поторапливая, и он поясняет.

— Вы будете чувствовать друг друга, ваши резервы будут объединяться, возможно даже мысли сможете угадывать. И это навсегда. Но самое главное — боль и смерть. Вы будете ощущать боль друг друга, любое покалывание, что уж говорить о каких-то сильных ощущениях. А если умрёт один из вас — то второй почти сразу последует за ним.

Я напряжённо думаю. Мне не спросить девушку, я не знаю будет ли она согласна на это. Можно прямо сейчас пожертвовать собой и надеяться, что всё получится. Но это будет значить, что то, что она сделала — было зря. Времени всё меньше.

— Делай, старик, делай свою связь, — шепчу ему я. — Она должна жить.

Иннокентий Петрович кивает, и приглашает нас к себе за спину. Там две медицинских кушетки. Я осторожно кладу девушку на одну, мне не хочется её отпускать, но приходится. Сам ложусь на соседнюю.

Боковые захваты для рук и ног сами наползают на наши конечности, старик только фиксирует голову специальным ремнём — мне и суккубе. Потом вставляет кляпы нам в рот, и тоже закрывает на хитрый замочек.

— А работу по этому случаю я всё-таки напишу, — говорит он задумчиво, что-то готовя на столике для инструментов.

Я расширяю глаза, но сказать уже ничего не могу. Дед-то мог и с катушек съехать. Принесёт сейчас нас обоих в жертву своим тёмным богам, и запишет в пропавших без вести после прорыва.

Я нервничаю, да ещё и Света поворачивается и уходит из палатки.

Но я зря волновался. Старик поворачивается к нам, и у него в руках ничего нет. Он подходит и встаёт между нашими лежанками. Использует какое-то заклинание, и кожа у меня на груди заживает от ожогов, и в это место он кладёт свою холодную ладонь. Потом рвёт одежду второй рукой на Демонессе, делает то же самое. Чуть позже приходит боль. Страшная, невыносимая, выдёргивающая душу.