"Слуга Смерти"

Не потому, что Виктор, покончив с холостой жизнью, стал не так горячо ценить нашу дружбу, это уж ничуть, просто мне казалось, что их счастью не требуются свидетели. Если два человека счастливы друг с другом настолько, что вокруг них словно свечение пылает, поневоле чувствуешь себя нарушителем их единения, точно уже замешан в посягательстве. А красиво у них там было… Шумят фонтаны, сирень цветет, Виктор с его вечной улыбкой развалится где-нибудь на веранде в кресле и покуривает трубочку; кольца пускает… Если я вдруг принимался рассказывать что-то про службу или вспоминал одну из забавных историй тех времен, когда мы оба носили мундиры, он щурился, как на солнце, прятал в усах ухмылку, а потом вдруг хлопал меня по спине со словами: «Ну как же ты, Курт, до выдумок горазд! Завязывай языком чесать, к ужину дело.

Давай, что ли, вина с тобой выпьем!». Она знала о его прошлом, но, видимо, не попрекала им, да и держалась с ним запросто, без всякого испуга. В Ордене есть поговорка — «Женатый тоттмейстер встречается не чаще, чем покойник, умерший от майского ветра, а женатый счастливо — от голубиного зевка». Виктор в третий раз стал исключением.

— Он умер? — вдруг спросил Петер, против обыкновения не дождавшись паузы.

— Отчего это ты так сказал? — опешил я.

— У вас… все истории такие, — пробормотал он, почему-то с виноватым видом.

— Это какие же?

— Ну умрет кто-то… Или убьют.

— Вот что… Ну так и я не хлеб пеку. А про любовь к мертвецам ты и вовсе первым начал.

— Так он умер?

— В конце концов, да. Но там была долгая история… Рассказывать?

Он кивнул.

— Не могу сказать, что я был ему другом, слишком непохожи мы были, но каждый из нас испытывал удовольствие от нечастого нашего общения, случавшегося по разу-два в год, когда я выбирался из города. Я думал, так дальше и будет. Мои визиты в имение, усаженное сиренью, это вот похлопывание по спине, прочее… Но осенью Агнесс заболела. Жар, затрудненное дыхание, боли. Слегла в два дня, и состояние было очень тяжелое.

Кто-то из лебенсмейстеров говорил — тиф… Тогда он не был редкостью даже в городе.

Я видел Виктора в те дни, он приехал в Альтштадт по какому-то неотложному делу, мы встретились случайно там, где оба не предполагали. Он сильно осунулся, похудел, глядел на окружающих, как пьяный воробей, и глаза у него были большие, дергающиеся, с чернотой. Разговор не клеился, мне казалось, что он не слышит меня, да и, по совести, говорить мне было нечего.