Вик Разрушитель 5

- Я привел его, Яков Сидорович, - негромко сказал сопровождающий в глубину комнаты. Через мгновение он отпрянул в сторону и кивнул, дескать – заходи.

Мне представлялось, что старейшина совмещает жилую комнату с кабинетом, и ожидал увидеть большое помещение-офис, но ничего этого здесь не было. Обыкновенная комната со шкафами, занявшими одну из стен; два окна с небрежно задернутыми шторами, между которыми едва сочился солнечный свет; скромных размеров рабочий стол с лежащей на нем стопкой толстых книг; аккуратно застеленная пушистым покрывалом кровать и пара кресел.

Дверь за моей спиной с щелчком закрылась. Я остался наедине со стариком, сидящим в кресле-каталке, что было удивительно. Из обеденного зала он выходил на своих двоих, чувствуя себя вполне уверенно, и никто не поддерживал его под ручку. Крепкий старик, с широким разлетом плеч, на которых едва держалась клетчатая флисовая рубашка. Того гляди лопнет по швам. Суровое, худое чисто выбритое лицо, глаза ледяные, безжизненные.

- Будь добр, раздвинь шторы, - неожиданно попросил старейшина сильным голосом.

– В последние годы не люблю яркое солнце, а темнота помогает сосредоточиться и настроиться на Источник.

- Как же вы читаете? – я выполнил просьбу деда, внимательно глядя на то, чтобы прямые солнечные лучи освещали только часть комнаты, а кресло-каталка находилось подальше от них.

- Лампу включаю, - хмыкнул Яков Сидорович, разглядывая мою фигуру на фоне окна. – Гляди-ка, кореец-то тебя натаскал! Сухой, поджарый как гончая. Чувствуется, сила в теле есть.

- Скорее, Булгаковы натаскали, - я посмотрел по сторонам, выискивая стул, на который можно было присесть. – А Куан совсем другое мне дает.

- Булгаковы…, - словно выплюнул старейшина. – Да садись ты, не топчись как скромная девица. Вон, в кресло. Только, чтобы я тебя видел. Вот так.

Он на какое-то время замолчал, продолжая пожирать меня глазами, отчего стало слегка неуютно.

- Я не стану просить у тебя прощения, - твердо сказал дед. – Мое решение насчет тебя было осознанным.

Ребенок, потерявший искру, становится обузой для Рода. Какой смысл вкладывать в него силы и ресурсы, если он не сможет защитить не только себя, но и свою семью? Но не думай, что я настолько жесток. Сострадание приходится загонять глубоко в душу и топтать его безжалостно, если оно начинает поднимать голову.

- А как же любовь матери к ребенку? – мой голос слегка осип. Лишь бы на фальцет не слетел. Старик от смеха помрет.

- Любовь…, - фыркнул мой дед.