Другая сторона

Мысль была тут же подхвачена рабочими.

– Точно, – сказал усатый. – От этого они тощие и бледные, как смерть. Недостаток витаминов и белоков.

Рабочие еще раз оглядели Наткета, высматривая признаки недостатка «белоков». Судя по тому, как хмурились их лица, они пришли к неутешительным для него выводам.

– Я ем мясо, – сказал Наткет. Горло пересохло. – Мы же уже встречались сегодня…

Не стоило об этом напоминать. Не стоило. Калеб кивнул.

– Ты че, его знаешь? – удивился толстяк.

– Вроде того, – сказал Калеб. – Он был сегодня у моей бабы. Она ему завтрак готовила.

– Кто? Твоя баба?

– Точно, – Калеб сплюнул.

Наткета затрясло.

– Н-не смей так называть Николь, – процедил он. Попытался процедить.

– Заткнись, а? – сказал Калеб. – Не с тобой разговариваю.

– Это что получается? – спросил усатый. – Пока ты тут вкалываешь, твоя баба крутит шашни с зелеными?

– Не твое дело, – огрызнулся Калеб.

– Твоя баба, сам с ней и разбирайся, – сказал остролицый – С этим-то что делать?

– Пусть проваливает отсюда, и побыстрее, – сказал Калеб. – Нечего тут посторонним шастать.

– Погоди, погоди, – остановил его усатый. – Ты чего, хочешь его отпустить?

– А что еще? На кой черт он нам сдался?

– Ты посмотри на эту рожу. Сейчас мы его отпустим, а он бегом домой. За чем?

– Зачем? – не понял толстяк.

– За молотком и гвоздями! Оглянуться не успеешь, а в каждом дереве кусок железа. Тут уж все, пиши пропало. Хочешь, чтобы и тебе руку оторвало? Или голову?

Щеки толстяка колыхнулись как желе от землетрясения.

– Не-а… – протянул он.

– То-то и оно, – сказал усатый. – Он и приятелей приведет – все, прощай работа! Ты че, радио не слушаешь?

– Слушаю…

– Плохо слушаешь. У них тут свой канал есть, они там прямо и говорят, что наши раскопки им поперек горла Природу губим, лес незаконно вырубаем и копаем неправильно… Какую-то систему разрушаем.

Усатый постучал ребром ладони по шее.

– Надо его сразу проучить, чтобы не повадво было, – сказал остролицый.

– Да я не собираюсь вбивать в деревья гвозди! – возмутился Наткет.

Его вопль остался неуслышанным.