За яблочки

         - Девочка, ты что? – вскрикнула она тихим, ещё сонным голосом – и можно было уже не заботиться о том, как бесшумно закрыть замок. Камелия выскочила на лестницу, где покорным привидением маячил Гуга в шапке с помпоном и детской курточке с гадкой синенькой собачкой, ухмыляясь и размахивая руками в полной ажитации.

         - Бежим, дурак! – скомандовала Камелия, и Гуга вслед за ней затопал с лестницы – а как они выскочили в темный двор, кажется, никто и не успел понять.

         Шел дождь.

         Черная глянцевая темнота переливалась на отмытом от накатанного снега асфальте. Каждый фонарь окружали туманные желтые ореолы мокрого света, в которых капли роились как мошки. Город наполнял еле слышный шелест, шелест наполнял весь бурый мир, все небеса – темный кисель, разболтанный с желтым электрическим светом, все пространство между темными тяжелыми стенами... Асфальт отражал свет как мелкая вода; морось оседала на лице тонкой пленкой, ресницы слиплись от нее, как от слез.

          Гуга шел быстро, почти бежал. Сейчас он казался менее неуклюжим и мешковатым, чем обычно – очень торопился, выглядел уверенным, знающим цель... Камелия поспевала за ним, мучаясь нелепостью происходящего, виной перед мамой и папой, которые непременно побегут ее искать в эту мокрую промозглую ночь, и парадоксальной надеждой. Улицы, мертвенно пустынные, в желтоватом мареве ночного дождя, в коросте прилизанного водой снега и грязной наледи, прямые как коридоры, вели точно в Старый Город, будто ночью туда шли все дороги.

         Около станции метро, на площади – почти официальной границы между нормальным и трущобным кварталом – Камелия вдруг вспомнила одну принципиальную вещь.

         - Слушай, Гуга, - сказала она, задыхаясь от быстрой ходьбы, слабости и душного узла, поднявшегося под самые ключицы, - а ведь в сказке говорится, что яблочки берут плату.

         Гуга оглянулся. В сумраке его физиономия показалась Камелии симпатичнее, чем обычно: ухмылка не дурашливее, чем у нормальных парней, все они хороши в этом возрасте, а глаза блестят, и общий вид – воплощенная преданность.

         В этом даже что-то есть...

         - Сы-сслушай, Ль-лия, пп-пустяки, - сказал он, лихо мотнув головой. – Это пп... ппустяки.