Белые тени, прочные корни. Рассказы и сказки

Они, честно скажем, брошюрки. Тоненькие такие, беззащитные. Все бегут, летят мимо, а они лежат и ждут. Прямо до слез.

Штук их несколько, а названия у них – я вам сейчас скажу их названия. Но сначала представьте себе хорошо, как они лежат на старой рогожке возле полиграфической ёлки, в розовом свете заката, под равнодушным взглядом юного милиционера у метро.

«Сюжет, незнакомый Борхесу» – это одна книжка. А вторая – «Простой, как дыханье, размер». И «Мятеж метафоры». И «Те темы». И последняя – «Названия звенящие, зовущие, вещие».

Вот так, в лоб.

И вот я поднимаю свои прямоугольные, как эти книжки, глаза и встречаюсь с бабкой взглядами. Мой взгляд дик и взъерошен, потрясён и опрокинут. А её – бесцветен, только чуть подкрашен розовым от заката.

Борхес, значит?

Не то что опускаю – бережно кладу, как стекло, свой мутноватый от удивления взгляд назад, на старую эту рогожку, и сам опускаюсь на корточки. Беру первую книжку и чую, что руки подрагивают.

Открываю – и всё бело. Пустые страницы. Наспех пролистываю остальные – то же самое.

– Шустрый, – осуждающе тянет бабка. – Сперва купи, потом и буковки появятся.

Моргает бесцветными глазами из тёмных ёлок. 

– И во что ты нас втравило? – спрашивают прочие части у притихшего подсознания, которое и само уже видит, что дело нечисто. И тут бы ему закричать, завизжать и дать дёру – и сумка тяжёлая била бы больно по боку, и странные тексты летели, как белые птицы, садились на тёмные ёлки и вили там гнезда.

– И какая же, бабуля, у ваших книжек цена?

Прочие части ложатся на землю и закрывают голову руками. Одно лишь подсознание безнадёжно глядит в закат. А я ничего, сижу. Смотрю снизу вверх на бабку.

– А то сам не знаешь, какая цена, – отвечает она.

Тут я встаю и руки отряхиваю, и отрясаю прах от ног. 

– Душу не продам, – говорю. 

Бабка смеётся сухонько, трясётся, тёмный ротик совсем провалился.

– Круто берёшь. Года жизни хватит, душу себе оставь.

И добавляет:

– По одной в руки.

Майский вечер. И люди бегут и летят, девушки и иные. И даже солнце ещё не село.

А год жизни – это хорошо, если в старости. Девяносто один и девяносто два, к примеру – невелика разница. А если тридцать пять и тридцать шесть? Сорок два и сорок три? Двадцать шесть и тридцать семь? Запутался в числительных.