Сумерки старого города

- Спасибо.

Падение прекратилось. Он пошатываясь встал. Бар, пыльный, пустой и потускневший, словно на выцветшей фотографии, остался на месте. Только тишины уже не было – где-то совсем рядом ревел огонь и завывал штормовой ветер.

В стенах появились щели, через которые в помещение начал врываться жар, несущий пепел. Бармен положил ружьё на стойку и кивнул довольно улыбавшемуся Незнакомцу, сидевшему на стуле.

- За мной должок, - проговорил Незнакомец оборачиваясь, - всё-таки старая добрая классика никогда не выйдет из моды.

Он стоял столбом, глядя, как лица у двоих начали плавиться, кожа потекла вниз воском, обнажая бурую плоть, покрытую шрамами.

- И что… теперь? – наконец выдавил он из себя.

- Теперь начинай кричать, - улыбнулся Тот, кто был барменом, оскалив заострённые металлические зубы, - начинай кричать и умолять нас о пощаде.

Стены унесло прочь налетевшим порывом ветра. Он упал на колени, глядя, как две фигуры идут к нему на фоне бурлящего неба, освещаемого безостановочными вспышками молний, а потом закричал, и его крики не могли заглушить хруст, скрежет и рёв пламени.

15. Кастинг

В каждой бездне есть своя бездна.

Двери лифта закрылись, мелодично прозвонил невидимый колокольчик, и по табло поползли цифры.

Движения кабины совершенно не ощущалось.

- Мне здесь положительно нравится, - неуверенно пробормотал Милёшин и уставился на своё отражение в зеркальной стене, выискивая складки или пылинки на костюме. Сердце продолжало испуганно стучать, а поиск несуществующих пылинок успокаивал, как и осознание того, что причёска идеальна, из бородки не торчит не единого волоска, а представительный вид серьёзного сорокалетнего мужчины представителен до идеального.

Стальные листы кабины отрезали Алексея от вестибюля, напоминавшего морозильную камеру стенами декорированными квадратами из матового металла и хромированной стойкой, больше уместной в больнице, чем в офисном центре, но его продолжало потрясывать от неожиданного холода (кто включает кондиционеры в сентябре?) и странного взгляда двух охранников, одинаковых, как отражения.

Две пары рыбьих глаз, не мигая, уставились на Милёшина, словно просвечивая всё его нутро, так, что у него все слова застряли в горле.

- Направо, лифт номер три. Двадцатый этаж.

- Что, простите?

- Направо, лифт номер три. Двадцатый этаж, - охранник, стоявший справа, бесстрастно повторил и показал направление.

Уже возле дверей лифта Милёшина пронзила мысль, что его никто ни о чём не спросил.