Большая картина

Только темнота приносила ему успокоение – спасительная темнота убежища, первобытная темнота колодца, пещеры, собственного одеяла да повязки на уставших глазах. Работая всю ночь, Ивлин потом не мог уснуть в свой единственный выходной, затем эта беда переносилась на следующие сутки, когда надо было выспаться уже перед дневной сменой. Ивлин не просто сбил свой режим сна и бодрствования – он сверг его к чертовой матери, постоянно желая спать и никогда не умея вовремя уснуть. Он трясся, дергал ногой, бился черноволосой макушкой о подушку.

Что и говорить – Ивлин Камберленд был ненастоящим писателем. И он очень много курил.

Всего две карточки

Когда он впервые увидел Шлегеля, то подумал: «Вот это недоразумение!» Точнее, он принуждал себя, как мог, мысленно сделать вывод: «Вот это недоразумение!», быстро пробормотать извинения, уйти домой. Тогда Ивлин еще верил в теорию характеров и типажей: он держался за нее так старательно, как некоторые стремятся классифицировать людей по знакам зодиака.

Познакомься он со Шлегелем лет пять назад – оба были бы в респираторах (некоторые носили их по сию пору). А года два назад Ивлин бы и вовсе не стал встречаться со Шлегелем – мнить себя писателем в ту пору было чревато разочарованиями, ведь нужно было закрепляться в новой профессии. Но судьба распорядилась свести их именно сейчас, а потому Ивлин просто отдал себе распоряжение считать Шлегеля недоразумением.

Ивлин не был совсем уж дураком. У него была пара-тройка знакомых. Они поддерживали его, уверяли, что Ивлин – самый что ни на есть настоящий писатель, читали огрызки его текстов и даже хвалили их. Сложившийся круг знакомых, бывало, хвалил и самого Ивлина – ногастого, брюнетистого, с вечно хмурой мордахой (что они почитали за поэтичность) и красными от недосыпа глазами (что они почитали за маркировку вдохновленного литератора).

Разумеется, Ивлин не был совсем уж дураком – до этого он уже отправил в МОЛ целых пять своих рукописных романов. Все разного жанра, разной направленности, выбирай не хочу. Но ни один текст не был признан в Обществе. Официальное обращение МОЛа к авторам (а заодно и к издателям, и к книжным магазинам) гласило, что в большинстве своем тексты, полученные от авторов доабсурдных лет, не годны к публикации.