Глубоко, где синий

В Большое Болото, понимаешь? – Он выпрямился, положил ладони на столешницу и посмотрел на Аню. Устало так посмотрел, совершенно безнадёжно. Рассказывать ему не хотелось, не хотелось объяснять, отвечать на вопросы. – Только хватило этого «надёжно» на пару десятков лет, а потом его люди нашли и приволокли обратно. И не спрашивай «как это», - добавил он, заметив, что она уже и рот открыла. – Откуда я знаю! Тётя Юля его у подружки сменяла, когда они ещё школьницами были. Потому что для той девочки это была пустая склянка, а Юля – она Обрядина.

Аня припомнила сияющие серебристые крупинки внутри ультрамаринового гранёного шарика. Спросила:

- А для чего он?

- Вообще – для того, чтобы переиграть историю. Знаешь, как говорят – сделанного не воротишь? – их взгляды встретились, и Ане опять захотелось заплакать. Он был такой уставший, такой постаревший на вид, что это разом опрокидывало в жалость и страх.

- Значит, чтобы сделанное воротить? – спросила она почти шёпотом.

- Значит, - Он кивнул, отвернулся, придвинул к себе кружку. – Смотри-ка, чай остыл почти.

- Я налью! – подскочила было Аня, но Он поймал её мягко за руку, усадил обратно за стол.

- Ты уж дослушай, раз спросила.

Аня молча кивнула.

- Так вот, вообще и дед, и тётя сказали мне примерно одно и то же: это такой второй шанс. Возможность один раз в жизни вернуться на несчастливый перекрёсток и выбрать другую дорожку. Но если смотреть более внимательно, а я узнал истории нескольких наших предков, которые пользовались Предметом – каждый раз была спасена чья-то жизнь.

Аня посидела, переваривая услышанное. До неё очень медленно дошло. Она вскинула изумлённый взгляд – отец смотрел на неё грустно, но уже без прежней безнадёжности. Сказал мягко:

- Может, и хорошо, что это именно ты. Танька – чудесная девица, я её, ты знаешь, люблю очень, но она балда страшная. И маленькая она ещё, подросточка. А ты… другая. Ты не переломишься. – он улыбнулся. – Ей рано или поздно тоже придётся в это влезть, но я постараюсь, чтобы это как можно позже случилось.

Аня чувствовала себя так, словно ей дали знамя и посадили на коня. То есть, с одной стороны – эгегей, а с другой – ну да, свою-то Танюшу папа бережёт, значит, а меня, типа, не жалко?

Что-то такое, видимо, проглянуло у неё в заблестевших глазах, потому что Лев Геннадьевич усмехнулся:

- Обиделась…

Обиделась? Аня подумала немного и ответила:

- Не то чтобы.