Женька и миллион забот

И тут же подскочил: 

— Алексея в машину, быстро! Едим! 

Миша, сидевший все это время в угловом кресле, тоже поднялся: 

— Я с вами, — спокойно, но твердо сказал он, обращаясь к Константину. 

С секунду отец и сын смотрели друг другу в глаза. 

— Конечно, Миша, там же твоя мама, — коротко кивнул Демидов, направляясь к двери.

Уже на лестнице к ним присоседился Хлопков. У него был такой убитый вид — видимо, переживал из-за маман, что отказать ему никто не решился. 

— А что делать с этими горе-киллерами? — поинтересовался один из охранников.

— Пусть здесь сидят, — за Демидова ответил Виктор Львович, приостанавливаясь уже на крыльце. — И всех держать под наблюдением. 

— Да тут такое дело… — охранник замялся. 

— Что? — начальник службы безопасности вперил холодный, как жидкий азот, взгляд в своего подчиненного. 

— Да этот громила, Щека, замучил всех, ноет и ноет: к собачкам просится. 

— К каким собачкам? 

— К нашим. К Пачо и Тунгусу.

На мгновенье даже многоопытный Виктор Львович пришел в некоторое замешательство. 

— Пусти, только глаз не спускай. Ты за него головой отвечаешь. Понял? — и поспешил к машине вслед за Костиком, даже не дождавшись ответа. 

***

Оставив Анну Михайловну в гостиной присматривать за пленными, Дима и Женька направились к импровизированной темнице. Только успели отпереть ведущую в подвал дверь, как реактивный Кирюшка прошмыгнул вперед. Как видно, роль спасителя ему понравилась.

— Я пришел дать вам свобо… ой! — знаменитая фраза оборвалась на самом интересном месте.

Потому как крепкий, жилистый кулак Зинаиды Викторовны вписал Кирюшке прямиком в нос. 

— Не дам убить надежду русской словесности! — в запальчивости кричала учительница, держа перед собой наготове целых два кулака. 

— Чего она дерется! — спасательный раж схлынул, осталась лишь обида. — Нет, я, конечно, понимаю, у нас ни одно доброе дело не остается безнаказанным, но не до такой же степени… — пожаловался он, потирая ушибленный пятачок.

— Это мы, мы! — кричала Женька, торопливо спускаясь по крутым ступенькам лестницы. 

— Женечка! — Зинаида Викторовна бросилась обнимать художницу с таким жаром и любовью, будто еще несколько часов назад не кидалась на нее с обвинениями во всех смертных грехах. 

— Ой, Женечка! — вопила откуда-то из темноты горе-невеста.