Начало

Молчание чуть затянулось и вместо ответа, Джо закинул другую удочку:

— А я тут в потайную залу провалился случайно.

Всё, наслаждаемся результатом. Глаза Эванса расширились от услышанного и на лице появилась непередаваемая гамма чувств. Его чуть ли не физически начало разрывать между желанием узнать новую информацию и желанием рассказать истину, которую выяснил. Джозеф улыбнулся в кружку.

— Ладно, друг. Смотрю, ты сейчас просто взорвешься от желания узнать и желания рассказать. Потому, моя версия: на самом деле добрым был младший брат, а старший был или не был злым.

Это не столь важно. Просто в какой-то момент с женой старшего что то случилось, младший оказался рядом но не смог спасти. Старший оклеветал младшего и, опять же, запер. Или! — Зеф поднял руку чтобы Майки не успел вставить свои пять центов. — Ты упомянул, что младший брат отвечал за кару справедливость и тогда старший всё-таки был злым. И сделал что-то чьей-то жене. И младший его справедливо наказал, назовём это так. Но старший оказался сильнее и когда наказание исполнилось, мести возжелал, — он сделал театральную паузу и прищурил глаза. — Вот моя версия Давай теперь рассказывай, угадал я или нет, и приступим новому расследованию.Майки словно этого и ждал.— Да, ты был очень близок к истине. Вторая версия такова, что они оба были ни добрыми, ни злыми. Просто, как часто бывает в многобожьих пантеонах, отвечали за разное. Только злодеяние совершил не старший брат, а его жена. Что именно, мне не удалось вызнать, но что-то очень страшное, раз карой была смерть и даже заступничество мужа не помогло. Приговор вынесен и исполнен. Ну а дальше, как ты сказал. Это всё не понравилось старшему, он по-полной пропесочил младшего. Причём как-то хитро, так как в честном бою не победил бы, и, да, запер под своим храмом, чтобы тот никогда не выбрался наружу, — по мере того, как друг быстро-быстро доносил уже не актуальную для него самого информацию, по всему телу Джозефа разливалось удивление вперемежку с... радостью? И неприятный привкус пепла и горечи исчез. Это чувство было ему очень хорошо знакомо. Оно появлялось всякий раз, когда молодой журналист сталкивался с тем, что правда так или иначе сохранилась и стала достоянием хоть какого-то процента общественности.У него было чёткое осознание, что это точно его чувство. Как будто сознание разделилось надвое и вторая часть просто знает правду, а вот его, Джозефа, часть сейчас радуется, что правда тоже дошла до наших дней.