И корабль плывет

Толком не выключенный ноутбук призывно мигал на столе. Саша протянул было к нему руку, но тут же ее отдернул.

- Даже, если Женя сейчас в Сети – то о чем мне с ней говорить? Признаться, что она была права, а я – со всех сторон виноват? Так ведь этим горю не поможешь. Тем более, что у Птицы сейчас какая-то своя беда, и Маха советовала мне сказочницу не беспокоить…

Уехать в Гатчину? Но там меня опять одолеют мысли и воспоминания, а они для меня, как острие ножа. Я уже и так не знаю – что с ними делать? Разве что к Павлу заглянуть и вместе с ним надраться? Но пьянка, как известно, не решает ни одной проблемы.

Зато создает массу других. Что же мне делать-то, идиоту пернатому?

Саша никак не мог понять – почему его вдруг накрыло такой страшной безысходностью?

- Наверное, все дело в этом проклятом ноябре семнадцатого – пробормотал он, кутаясь в плед и устраиваясь на диване. – Столетие революции, мать его…

Измученный своими мыслями, он начал было дремать, но вдруг услышал, как чей-то голос произнес:

- Как сказано в Святом Писании, «нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано».

Сержант подскочил на своем ложе и уставился в темноту.

- Кто здесь?

Но никто, разумеется, не отозвался. В комнате, кроме Саши никого не было. Дождь за окном, за ночь так и не превратившийся в колючие льдинки, мерно стучал в окно. Чувствуя странный озноб, он плотнее закутался в плед и припомнил недавно прочитанные строчки:

Дождь за окном, а думали, что зима. Рыба-ноябрь плывёт средь унылых дней.

И заплывает в сумрачные дома. И оставляет тень на большой стене. Вот оно, облако, серое, как свинец. На тебе яблоко, жёлтое, как трава. Рыба моя, ну разве ты молодец? Дура моя, скорее уж уплывай. Смотришь застывшим глазом, не видя нас. Дни, как вода, стекают по плавникам. Есть на земле места, где ты так нужна. Рыба моя, плыви уже к тем местам. Где-то от солнца стонут и ждут дождя. Только она не слышит и бьёт хвостом. И все вопросы сущности бытия немо глотает рыбьим холодным ртом.

На стене, над письменным столом, едва освещенной светом уличного фонаря, и в самом деле шевельнулась какая-то тень. И бедный сержант, не боявшийся ни черта, ни дьявола, невольно перекрестился.

- Боже, дай мне знак! – пробормотал он.

Поняв, ЧТО он только что сделал, Саша горько усмехнулся. От веры он был очень далек. Даже на фронте ему не приходило в голову просить о чем-то высшие силы. Тут дело было даже не в атеистическом влиянии советской школы.