Год хорошего Кощея

Царевич вздохнул, дошел до него и, приложив некоторое усилие, вынул стрелу из коры. Шапка упала. Молодец покачал головой, поднял её, стряхнул снег о колено и, нахлобучив головной убор на соломенные кудри, обернулся к Яге.

– Плохо стреляешь из лука, – ухмыльнулся он. – Шапку только испортила!

Василиса на мгновение оторвалась от лыж, вскинула на непрошенного гостя мокрые не то от дыма, не то от слёз глаза, усмехнулась с горькой иронией, но промолчала.

…В это самое время в избушке, за подпертой сундуком дверью чулана, прижималась к стене Волшебная Метла.

Она тщательно поджимала свои прутики, чтобы ни одна искра горящих досок не долетела до неё. Метла выжидала, когда охваченная огнем дверца прогорит настолько, чтобы ударить в нее с размаху черенком и выбраться на свободу.

В пути

Тихо в заснеженном лесу. Только слышно, как иногда всхрапывают кони, да скрипит под лыжами снежок.

Василиса двигалась первой. Чуть позади неё, верхом, ехали царский сын и его стремянной.

Иногда под снегом обнаруживались ветки, коряги, поваленные деревья.

Тогда пленница спотыкалась и падала, долго барахтаясь в сугробах.

Когда она в очередной раз свалилась, царевич произнес, стараясь скрыть раздражение:

– Я тебе так скажу, Яга… Вас, погань басурманскую, давно надо бы прищучить, чтобы всякий хороший человек мог спокойно по лесу проехать… Чего ты копаешься? Эй, Кузьма, помоги-ка ей, а то мы так до ночи никуда не доберемся…

Пока стремянной слезал с коня, царский сын продолжал разглагольствовать:

– Мне, бабка, всё недосуг было навести на Руси порядок.

А тут проснулся давеча и думаю: пора мне, добру молодцу, всю нечисть извести…

Мешок, привязанный к седлу сзади, зашевелился и издал жалобное мяуканье. Царевич хлопнул по нему вышитой рукавицей и сказал сурово:

– Заткнись, блохастый, а то шею сверну!

Василиса уже встала на ноги, обернулась и произнесла с горькой иронией:

– Смотрю, сердце у тебя, царевич, жалостливое, к чужой беде отзывчивое.

– А тож… Да ты, баба Яга, меня не боись. Я тебе слово молодецкое дал: ты мне поможешь, а я тебе… жизнь оставлю, – он сделал нетерпеливое движение рукой, приказывая ей двигаться.

– Что избушку твою спалил, ты за то не обессудь, сама виновата. Я ж тебя просил: давай, бабуля, по-хорошему.

– Это ты по-хорошему, Прохор Васильевич, мне входную дверь выбил? – недобро глянула в его сторону Василиса.

– Я что тебе, сморчку-переростку, кланяться должен? – царевич захватил рукавицей с еловой ветки снежок и приложил его к синяку на скуле.